Мурзук
Шрифт:
Услыхав их, Черноголовка сразу встрепенулась. Вспорхнула, залетала по комнате: скорей найти корм и заткнуть им голодные рты детей.
Старик глядел на нее и улыбался: он приготовил птице-матери хороший сюрприз.
Черноголовка без труда нашла то, что ей было надо: рядом с гнездом на столе стояла большая картонная коробка, полная зеленых, коричневых, серых гусениц.
– Получай, мать, – сказал старик. – Теперь сыты будут.
Он взял ящик с красками, вышел и плотно притворил за собой дверь.
Но не работалось старику и в этот день: мешали мысли. И писать хотелось уж не пейзажи, а тоненькую, теплую, подвижную птичку, всю серую, с черно-бурой головкой.
Все думал о том, как осчастливил он ее и четырех ее беспомощных птенчиков, наверное, без него обреченных на голодную смерть. И с умилением почувствовал, как ширится, стучит в груди его сердце – доброе, любвеобильное человеческое сердце.
Не терпелось поделиться с кем-нибудь своей радостью.
И когда подплыла незнакомка, он первый ее приветствовал и сказал:
– А я, знаете, взял себе на воспитание птенцов.
Незнакомка остановила лодку:
– Каких?
– Славки-черноголовки.
– О, это нежная птичка. Большой уход нужен. Есть ли у вас все необходимое? Муравьиные куколки, деревянный пинцетик? Я сегодня же все привезу вам сюда, можно?
Старик видел, что ей хочется сделать ему приятное, и подумал: «Отзывчивая все-таки».
– Благодарю, – сказал он. – У меня птенчиков их мать кормит. Никаких пинцетов не надо.
– Мать? Как же это вы… – начала незнакомка, но, спохватившись, что вопрос может показаться назойливым, перебила сама себя: – Впрочем, муравьиные-то куколки все равно нужны. Не добывать же их вам самому. Я привезу.
– Ну спасибо. Привезите. Пока корм у меня есть.
– Сейчас привезу. У нас много.
Тепло на этот раз простился с незнакомкой художник. После полудня сложил свой ящик и, торопливо шагая, направился к дому.
Он подошел к окошку и стал глядеть через стекло.
В гнезде был один только птенчик. Черноголовка сидела на краю гнезда с гусеничкой в клюве, но птенчик не тянулся к ней, не разевал желтого рта, не пищал. Из клюва у него торчал кончик недоеденной гусеницы. Птенчик спал.
И черноголовка-мать, сидя около него, вдруг проглотила принесенную ему гусеницу. Как тогда, в елушках, когда затих первый птенчик.
Старик взошел на крыльцо и открыл дверь.
Мимо него, весело цвирикнув, пролетела из избы Черноголовка, скрылась за деревьями. Старик поспешно вошел в дом.
Там он увидел пустое гнездо и всех четверых птенчиков – на полу. У каждого из них торчал из клюва кончик недоеденной гусеницы.
Старик схватился за сердце.
В дверь постучали.
– Войдите, – сказал он тихо.
С коробкой в руках вошла незнакомка.
Старик молча показал ей на птенцов. Она подошла, собрала их всех – маленьких, мертвых, с выпяченными голыми животиками – к себе на ладонь. Подержала и задумчиво положила в гнездо.
– Все понятно, – сказала она, помолчав. – Черноголовка перекормила птенцов. Они были так сыты, что и не шевелились. А какой же это птенчик, если он не тянется навстречу матери, не пищит, не просит есть? Птичка и приняла их за мертвых.
Старик растерянно слушал.
– С этими чудаками строго надо. По расписанию.
Незнакомка сдвинула черные брови. Но вдруг не выдержала, вся осветилась доброй улыбкой:
– Как с грудными.
«Она знает, – думал художник. – Она вошла в их жизнь, понимает их. Это не то, что… писать их красками».
Он чувствовал себя побежденным и даже в чем-то виноватым перед девушкой. А она продолжала:
– Я с ними много возилась, умею с ними. А знаете – почему? – спросила с какой-то детской резвостью, вскинув голову и устремив на художника сияющий взгляд. – Потому что вы научили меня любить их. С детства знаю ваши картины. Такой у вас всегда лес замечательный: таинственный, одухотворенный. И птицы, и звери, и чертенятки разные. Я еще маленькой оторваться не могла. А потом мечтаю: «Вырасту большая, буду в лесу жить, буду всем им, смешным, мать». Вот и пошла на биофак. – И неожиданно робко попросила: – Покажите мне, что вы там на озере писали?
Ожил вдруг старик. Засуетился.
– Я сейчас… Я с большим удовольствием вам…
И они подружились.
Так вместо картины «Без человека» написал старый прославленный мастер-пейзажист свой первый замечательный портрет.
Роковой зверь
Говорят: сороковой медведь – роковой.
Киприян был темный человек и этому суеверию верил. Убив по счету тридцать девятого медведя, он положил себе этих зверей больше не трогать и стал избегать с ними встреч. На охоту стал ходить только высоко в горы.
В горах Алтая, где жил Киприян, каждый зверь соблюдает свое место. Медведь живет внизу, в черни – черневой, то есть лиственной тайге. Выше в горы, где пошел пихтач, и еще выше, где чистый кедр, медведя встретишь реже.
Ближе к снежным вершинам – белкам – даже кедр не выдерживает, припадает к земле, ползучим кустарником стелется по холодным скалам. Тут уж если и увидишь медведя, то можно вовсе его не бояться: здесь не его владения, и он сам бежит от человека. Изредка только, в летний зной, вскарабкается косматый на площадку повыше, где рядом с веселой изумрудной травой лежит, ослепительно блистая на солнце, чистый горный снег: любит поваляться, покататься в холодной снежной перине, повыгнать блох из косматой шубы. И если тут услышит человеческий дух, стрельнет, как заяц, вниз, в родную тайгу, – только и всего.
Зато на холодных этих высотах всегда найдешь большого горного козла с острыми, загнутыми назад ребристыми рогами длиной с локоть. Здесь же пасется и крошечный безрогий оленок с торчащими из-под верхней губы клыками – кабарга.
За кабаргой да горным козлом и стал ходить Киприян, опасаясь, как бы его не заломал роковой сороковой медведь. А когда подошел июнь – время медвежьих свадеб, – старый охотник отправился на белки не тайгой, а скалистой крутой тропой, что ниточкой сбегала с горы к самой избушке Киприяна. В эту пору медведи становятся беспокойны и встречаться с ними особенно опасно.