Чтение онлайн

Прямо в одежде я лежу на кровати поверх покрывала. Лелик обрабатывает мою растерзанную бровь зеленкой. Судя по его измазанным рукам, не только бровь, но и все мое лицо приобрело изумрудный цвет. Не столько от боли, сколько из желания положить конец санитарной вакханалии, я пищу с каждым его прикосновением - но разве у него вырвешься? Больше пугает не рана, а последствия врачевания. Утром встреча с генералом - и как я ему зеленая? Наконец, отступив на шаг и удовлетворившись результатом обработки, Лелик говорит:

– Ну что, Вака, будешь жить.

Я сползаю с кровати и ковыляю к зеркалу. Не будь потрясений минувшего дня, дрожать бы мне от ужаса: из зеркала таращится архизеленое изображение. В одном Лелик не обманул - такими незрелыми не умирают. Большая удача сирых и убогих, что Власов пошел в авиацию, а не в медицину.

– Спасибо, Лелик, спас.
– Я возвращаюсь в постель, больные должны лежать, особенно когда есть кому ухаживать.

– Лелик, ты будешь мне родной матерью?
– слабым голосом, в надежде на кофе и сигарету в постель, вопрошаю я.

– Лучше отцом, - говорит он и заваливается рядом.

Ничего себе родитель! Не спросясь, он укладывает мою голову себе на плечо.

– Вака, надо вызвать милицию.

– И что я скажу милиции? Квартира не моя, Костомаров узнает о нехорошей квартирке и попрет меня с жилплощади. Лелик, ты когда-нибудь жил без крыши над головой?

– Нет.

– Тогда молчи. Принеси-ка сигареты, в столе на кухне... и зажигалка там.

Вроде бы мелочь, пустяк, но по безропотной готовности исполнить мое желание, по тому, что обычно морщащийся от сигаретного дыма Лелик не подвергает критике мой грех, а, напротив, садится на край кровати, выбивает сигарету из пачки и, сделав глубокую затяжку, передает мне, понимаю, что он - не посторонний. Что все, произошедшее со мной, произошло и с ним. Я беру его ладонь, подношу к своим губам. Впервые в жизни я целую мужчине руку.

– Поживи у меня, Вака, - говорит Лелик.

– А дальше, когда поживу, что делать со мной будешь?
– спрашиваю я.

– Не знаю.

– Узнаешь - позовешь. Иди ко мне.
– Я пододвигаюсь, Лелик кладет голову мне на живот, я перебираю его волосы.
– Расскажи мне, каким ты был маленьким.

– Я жил с мамой и бабушкой в коммуналке, одна большая комната... укладывали меня спать, к маме приходили подруги, разговаривали. Лежу и слушаю. Я тогда очень хорошо разбирался в женщинах.

– Поэтому до сих пор не женился?

Снизу, задрав подбородок, Лелик смотрит на меня.

– Вака, у меня времени на тебя не хватает, а ты хочешь, чтобы я женился.

Вот это откровение! Ромка не одинок: интимофобия переступила эпидемический барьер, интимофобы пошли косяками, один больной - рядом. Ну ничего, и тебя, дружок, вылечим.

– Лелик, ты любишь пирожные?
– тоном сестры милосердия спрашиваю я. Хочешь, я тебе их испеку?
– Вспомнив о своих кулинарных разочарованиях, корректирую: - Нет, куплю. Огромный торт, с кремом! А, Лелик!

Что-то настораживает его в моем заманчивом предложении. Не найдя ничего лучшего, он бросает в меня подушку.

– Хитра, Вака, хитра. Колись, отравить меня задумала?

Я брыкаюсь руками и ногами, смех эффективнее подушки душит меня. Я откидываю подушку с лица и встречаюсь с его глазами, и забываю, что только что было смешно до колик. Мы молчим, ни слова - но каков диалог! Его долгий взгляд, и это как дверь: всегда закрытая, она вдруг без малейшего усилия и повода - отворилась.

– Вака, подарки у нас буду делать я. Кстати, где у тебя кассета?

– Ничего себе "кстати"! Давай лучше о подарках, хочу вульгарный перстень, как у Пушкина.

– Обойдешься без перстня, кассета где?

– Лелик, ее угнали вместе с сумочкой, - лопочу я.

Он берет меня за плечи.

– Вака, ты не такая дура...

– А какая я дура?
– Не знаю, отчего мне приспичило ломать ваньку.

Конечно, я достану кассету и включу, но не сейчас, мне хочется оттянуть миг, когда Лелик поймет, что среди нас не только он - профессионал и на работе я не крестиком вышиваю, сообразит, в какие серьезные криминальные игры я играю. Может быть, за мою голову дают кучу баксов. Я дотрагиваюсь до ноющего лба: интересно, в связи с травмой ставки не упали?

Нет, все-таки Лелик - солдафон, не то что слов любви, но и того, что предупреждать надо, - не знает. Взял и вытащил из-за пазухи пистолет, сжимает его в руке - огромный, черный, дулом прямо мне в сердце. Не знаю, на каком этапе произошла радикальная потеря памяти: когда меня треснули кулаком по голове или сейчас, под воздействием визуального ряда, но из головы вылетело, что бояться - стыдно. Дрожа как осиновый лист, я соскочила с постельки и словно крот зашуршала паркетом. Своими руками в считанные секунды сдала тайник и чуть ли не в зубах притащила кассету вооруженному Лелику.

Все время пока Лелик прослушивал разговор за унитазами, я давилась сигаретой за сигаретой, чтобы не разрыдаться. Вместо того чтобы утешать меня, Лелик погрузился в тайны генеральского двора: какие проценты накрутили наши герои на задержке выплаты личному составу дивизии денежного содержания, куда девалась списанная техника и другие детективные подробности, которые мне уже обрыдли.

Проклятый пистолет, выбивший меня из колеи привычного поведения, - как водораздел между мною и Леликом. Ежась под дулом, я никак не возьму в толк: зачем Власовпритащил оружие, или мы дошли до такой доверительной точки отношений, когда не до сантиментов, когда все средства хороши?

– Вака, тебе плохо?

От его участливого голоса мне действительно плохо. Боже, на глазах у Лелика, покинув образ героини-подпольщицы, предельно органично вошла в образ трусливой моли. Презираю себя!

– Да, мне плохо! Мне очень плохо!
– В момент, совершенно неоправданный с точки зрения драматургии, я выхожу из себя.
– И вообще, Лелик... шел бы ты домой...

Где логика, где разум? Смотрит на меня, как на недоумка (или недоумку?) и тут же вкладывает в мои шальные ручки пистолет.