Чтение онлайн

Молчит напряжённо. Его руки сжимают руль. Он смотрит прямо перед собой, не оборачиваясь на неё, не задавая вопросов. Может быть, он уже жалеет о том, что сделал. Может быть, прикидывает, чем это может обернуться для него. Может быть, ему стоит остановиться и выбросить её как мусор. Сделать вид, что он ничего не видел. Как все остальные.

Одна улица, вторая, третья, светофор, поворот во дворы. Она смотрит в окно — на мелькающие дома, на деревья, на людей, которые идут по своим делам и ничего не знают, — и чувствует, как реальность ускользает. Сил держаться нет, она снова теряет сознание, в голове шуми, она почти проваливается в темноту.

Не спать.

Ещё не всё.

Машина останавливается. Он открывает дверь, вынимает её — неловко, неумело, держит за шиворот, как котёнка, — что-то громко говорит окружающим, почти кричит. Она слышит его голос, но не разбирает слов. Они у крыльца невысокого здания. Вокруг снуют люди в форме, стоит много машин, но никто не обращает внимания, они словно невидимки.

Парень ругается, тащит её по крыльцу вверх. Ступеньки уходят из-под ног, она спотыкается, он удерживает её, продолжает тащить. Тяжёленная ржавая дверь распахивается, и их обоих едва не сносят торопящиеся люди в форме, которые на них даже не посмотрели.

И вот они внутри.

– Ну? – спрашивает дежурная через решётку, смотря на них так, будто её оторвали от обеда.

– Да это… – пожимает плечами парень, толкая Леру вперёд. Ему неловко. Он не знает, как объяснить. Он сам до конца не понимает, что делает в отделении с этой дикой, босой, избитой девчонкой. – Вот.

– Маньяк… – снова выдавливает из себя Лера. Слово выходит хриплым, едва слышным. Но дежурная слышит.

– Чего? – спрашивает она с проступившей насмешкой. Бровь ползёт вверх, губы кривятся.

– Маньяк меня… убежала. Гонится…

– Да малолетка же, блять! – орёт в окошко парень. – Позови кого-то, ну!

***

Не спать.

Лера вынырнула из темноты. Сознание возвращалось толчками, рывками — то включалось, то выключалось, как лампочка в плохой проводке.

Она всё ещё была где-то не дома, где-то где ей быть не хотелось. Кошмар не закончился. Она не проснулась.

Её посадили на жёсткую деревянную лавке в коридоре. Мимо постоянно ходили люди — одни в форме, другие в гражданском, третьи в наручниках. Где-то рядом плакала женщина, где-то кричал мужик, и тут же совсем рядом долго шёл спокойный и рассудительный разговор на пониженных тонах.

Тошнит.

Слабость такая, будто она вот-вот снова упадёт в обморок. Тело не слушается — руки и ноги чужие, тяжёлые, налитые свинцом. Больно везде. Невозможно понять, что именно болит, боль стала единой, сплошной, заполняющей всё тело от макушки до пят. Болит горло — каждый вдох отдаётся жжением где-то снаружи, а внутри будто всё исцарапано. Болит голова, затылок, виски. Болит шея — там, где его пальцы оставили свои следы. Болит спина, бёдра, колени, ноги. Болит там, куда он лез своими грязными руками. Болит там, где делал с ней всё.

И куда больнее внутри, в её голове. Эта боль — не физическая, не та, которую можно измерить или заглушить таблеткой. Эта боль — как яд, разлившийся по венам, как чёрная плесень, разрастающаяся в лёгких. Она всё ещё там. В подвале. На грязных камнях. Под ним. И это не кончается. Это будет длиться вечно — что-то внутри неё понимает это с холодной, безжалостной ясностью. Даже если она выжила физически, что-то внутри неё точно умерло, осталось там.

Ей дали шлёпанцы, старые, стоптанные, с чужой ноги, на два размера больше. Какую-то простынку — прикрыться и согреться. И воду — в пластиковом стаканчике, тёплую и мерзкую. Пить хотелось, но было тяжёло даже мелкими глотками, слишком всё было плохо с её горлом.

Парень просто ушёл. Не попрощался, не дождался благодарности, не оставил имени, не стал ничего подписывать. Подгадал момент, и растворился, будто его никогда не было. Он единственный, кто помог, он ей жизнь спас. А она даже не спросила, как его зовут.

Подошёл небритый мужчина в гражданском, лет под сорок, с тяжёлым взглядом и мощными морщинами на лбу и вокруг рта, сел напротив на корточки, какое-то время просто сверлил её взглядом.

– Вы оперуполномоченного ждали? – спросил, будто это он её ждал долго и остался без сил. – Вот он я. Ну? Кто тебя так? Бандиты? А зачем поехала с ним, а?

Лера замотала головой. Движение отдалось болью в шее, перед глазами поплыли тёмные круги. Её ответ — этот отрицательный жест — не понравился мужчине. Он нахмурился сильнее, глубокие складки вокруг рта стали ещё глубже.

– Заяву писать будем, позориться, да? Или домой пойдёшь? Маме, может, позвонить, чтоб забрала тебя, а?

Она попыталась проглотить комок в горле. Комок был огромный, колючий, он застрял где-то между горлом и грудью и не хотел проглатываться. Говорить почти не могла, мычала, сбивалась. Слова путались, мысли разбегались, она начинала фразу и забывала, чем хотела закончить. Мужчина навис над ней и быстро терял терпение — он встал, хрустнув коленями, и уже собирался то ли уйти, то ли врезать ей пощёчину.

Ледяной голос приказал сразу перейти к главному, и она перешла. Она рассказала — коротко, рублеными фразами, но по делу. Что маньяк затащил её в подвал, сделал с ней всякое, что она едва ушла, и что он других девочек, которых они ищут, он убил и смыл в канализацию. Сказала, кто он, и в каком доме живёт.

– Чего, блять? – ошарашено переспросил опер.

– Убил девочек, смыл в канализацию. Меня хотел. Убежала. Камни в него швырнула.

– Так погоди, кто кого убил, кого смыл, ты чё несешь вообще? – на его лице застыла маска удивления, неверия и непонимания. Он пытался уложить её слова в голове, и у него не получалось. Это было слишком. Слишком дико, слишком страшно, слишком неправдоподобно.

– Маньяк, – просипела Лера. С каждым разом слово это давалось ей всё легче. – Убил девочек, смыл их в канализацию, поэтому найти не можете, меня убить хотел, вырвалась. Дядя Миша. В моём доме живёт.

Его взгляд изменился, стал хмурым и задумчивым, как у того парня из зелёной машины. Он услышал. Он поверил — или, по крайней мере, допустил, что это может быть правдой. Он бесцеремонно прикоснулся к её подбородку, задрал голову, увидел там страшные чёрные борозды, которые ещё горели. Следы пальцев.