Чтение онлайн

Выступивший после Лазуркиной Подгорный, «вождь» украинских коммунистов, один из самых в то время близких к Хрущеву людей, зачитал проект постановления XXII съезда:

«1. Мавзолей на Красной площади у Кремлевской стены, созданный для увековечения памяти Владимира Ильича Ленина — бессмертного основателя Коммунистической партии и Советского государства, вождя и учителя трудящихся всего мира именовать впредь: Мавзолей Владимира Ильича Ленина.

2. Признать нецелесообразным дальнейшее сохранение в Мавзолее саркофага с гробом И. В. Сталина, так как серьезные нарушения Сталиным ленинских заветов, злоупотребления властью, массовые репрессии против честных советских людей и другие действия в период культа личности делают невозможным оставление гроба с его телом в Мавзолее В. И. Ленина».

Эта новая атака на Сталина и сталинизм была, в отличие от 1956 года, совершенно открытой и гласной, чему способствовали газеты, радио и телевидение, а Хрущев был уже не единственным обвинителем Сталина.

Чем был вызван этот новый мощный натиск Хрущева на тень Сталина? Он тем более непонятен, что уже вскоре после XX съезда партии Хрущев сделал шаг назад к критике Сталина. Он даже отвергал понятие «сталинизм» и «сталинисты», заявив: «Противники коммунизма нарочито изобрели слово «сталинист» и пытаются сделать его ругательством. Для всех нас, марксистов-ленинцев, имя Сталина неотделимо от марксизма-ленинизма» (январь 1957 года). На XXI съезде партии ничего не говорилось о Сталине и его культе личности. Да и в первые дни работы XXII съезда ничто, казалось, не предвещало взрыва эмоций и новых обвинений в адрес покойного вождя.

Виктор Кандыба, психолог и историк, полагает, что Хрущев стремился уничтожить общенациональный идеал, выраженный в образе Сталина. Если Сталин военного и послевоенного периода все более тяготел к русской национальной традиции, к ее державности, то Хрущев, обласканный Западом за антисталинизм и уверовавший в свои миротворческие таланты, решил стать «общечеловеком».

Однако подобная оценка, даже если не брать в расчет увлеченность Кандыбы мистицизмом и его апологетику Сталина, представляется поверхностной. «Зри в корень!» — любил говаривать незабвенный Козьма Прутков. В данном случае главное коренилось опять же в борьбе за власть, в столкновении политических амбиций. Еще в апреле 1960 года Хрущев столкнулся с нарастающим противодействием своему «импульсивно-реформаторскому» курсу на сближение с США и в целом с Западом. На этот счет любопытные свидетельства можно найти у хорошо информированного Олега Грановского, который реконструировал нигде не зафиксированное секретное заседание Президиума ЦК партии 7 апреля 1960 года. Именно тогда М. Суслов, А. Шелепин и ряд других членов партийно-государственной элиты рекомендовали Хрущеву сменить политику, прекратить сближение с американцами, которые совсем не собираются идти навстречу Москве. Обстановка в стране осложняется, армия ропщет, недовольная сокращениями, растет вольнодумство, у советских людей падает вера в коммунистические идеалы, их все больше прельщает западный образ жизни, идеал «буржуазной демократии и свободы». Империалисты пользуются этим и готовят новое наступление на социализм.

Похоже на то, что трон под «коммунистом номер один» действительно пошатнулся. А непрерывный поток славословий по адресу Хрущева и «бурные и продолжительные» аплодисменты делегатов вряд ли могли ввести в заблуждение всякого опытного аналитика, каковым, к примеру, был посол США в Советском Союзе Леллуин Томпсон. В мае 1960 года он проинформировал Эйзенхауэра, что Хрущев возрождает атмосферу «холодной войны». Причина — отнюдь не полет самолета-разведчика У-2, это лишь повод для развертывания мощной пропагандистской антиамериканской кампании; главное — в изменении соотношения сил в Президиуме ЦК КПСС, где все больше верх берут консерваторы, прежде всего военные и КГБ.

Хрущев довольно часто тасовал колоду своих сподвижников, но, похоже, он неизбежно оказывался в «печальном одиночестве». В начале 1960 года из состава Президиума, Секретариата и из ЦК был выведен А. Кириченко, ставший к тому времени вторым человеком в Секретариате ЦК КПСС. Новым секретарем ЦК становится Ф. Козлов, являвшийся и первым заместителем Хрущева по Совету Министров. Тогда же был смещен И. Н. Беляев, возглавлявший партийную организацию Казахстана. Его сменил Д. Кунаев. В составе Президиума и секретариата собрались одни выдвиженцы Хрущева, однако это обстоятельство совсем не означало, что они были его единомышленниками. Налицо была лишь формально-уставная поддержка со стороны элиты, приученной за несколько десятилетий существования тоталитарной однопартийной системы следовать за «вождем». Однако это был не Сталин. Хрущев никого не сажал и не ставил к стенке. Уже вскоре номенклатура увидела в нем «болтуна-либерала», которого не стоит опасаться.

Ресурсы общественной и аппаратной поддержки, на которые первоначально опирался «третий вождь», иссякали. Многочисленные обещания и громогласно объявленные проекты не исполнялись. Инициативы со временем затухали. Нарастали трудности в аграрном секторе экономики. Военные были недовольны широкомасштабным сокращением в вооруженных силах. Между тем Хрущев говорил: «Мы в Президиуме ЦК очень довольны положением, которое сейчас сложилось в партии и в стране. Очень хорошее положение!»

Несомненно, Хрущев знал о реальном положении дел и чувствовал, что все его благие намерения превращаются в труху. Отсюда — его метания, постоянные кадровые перестановки, шараханья из стороны в сторону, импульсивные, не всегда продуманные шаги.

В обстановке нарастающих трудностей в стране и сопротивления консервативных сил Хрущев решает вновь активизировать критику Сталина. Этот порыв, видимо, разделяли его ближайшие соратники — Ильичев, Сатюков, Аджубей, а также влиятельные помощники — Шевченко, Шуйский, Лебедев. Разоблачая Сталина, Хрущев стремился нанести удар и по своим политическим противникам и на волне эмоционального подъема повести за собой делегатов XXII съезда. В выступлении Хрущева 27 октября, в речах ряда других ораторов вставала картина того, что стало бы с партией и страной, если бы не произошло осуждение культа личности Сталина. Хрущев заявил также, что следует соорудить в Москве памятник в память о видных деятелях партии и государства, ставших жертвами сталинского беззакония.

Более внимательное знакомство со стенограммой XXII съезда позволяет заключить, что атака на Сталина готовилась достаточно последовательно и как бы исподволь. Основной критический удар был направлен по участникам «антипартийной группы», в том числе и по Ворошилову, который сидел в Президиуме съезда. Но когда делегаты весьма эмоционально описывали деяния Молотова, Кагановича, все более явно за их спиной вставала страшная фигура Сталина.

19 октября с большими речами выступают Подгорный, Спиридонов и Мазуров. Они как бы положили начало критике Сталина и сталинизма. 20 октября — Фурцева. 23 октября — Полянский и Игнатов. 24 октября — Ильичев и Шверник. Очень мощно и аргументированно высказался 26 октября глава КГБ Шелепин. «Убийство Сергея Мироновича Кирова, — говорил он, — Сталин и приближенные к нему Молотов и Каганович использовали как повод для организации расправы с неугодными им людьми, с видными деятелями нашего государства».

Но принятые XXII съездом резолюции оказались более сдержанными в критике Сталина и сталинизма, чем прозвучавшие на нем выступления. Вопреки мысли Хрущева о необходимости продолжать изучение вопросов, связанных с политикой сталинских репрессий, в резолюции съезда утверждалось, что «партия сказала народу, всю правду о злоупотреблении власти в период культа личности». Иначе говоря, все это — в прошлом. Однако демократически настроенная интеллигенция отнюдь не собиралась рассматривать сталинизм как «факт истории». Писатель Эммануил Казакевич, обращаясь к Хрущеву, говорил о необходимости тесной взаимоувязки двух основных вопросов XXII съезда — Программы партии и критики Сталина. Это неразрывное целое, и нельзя быть за первое, не будучи за второе. «Полная ликвидация культа Сталина — необходимость», — настаивал Казакевич.

Многие из представителей партийно-государственной верхушки были недовольны новым витком десталинизации. Второй человек в партийно-государственной иерархии Ф. Козлов, выступая вскоре после съезда перед слушателями Высшей партийной школы, заявил, что на XXII съезде вместо обсуждения главного события — новой Программы КПСС — неожиданно получилось «второе издание» XX съезда. «Подобный перекос надлежит выправить», — говорил Козлов.

Очевидный разрыв, отсутствие взаимосвязи и взаимообусловленности между двумя основными «блоками» XXII съезда — Программой КПСС и критикой Сталина — свидетельствовали о поспешности и непродуманности нового шага Хрущева и предопределяли «разброд и шатания» в общественном сознании. Мало кто из критически настроенных и думающих людей близко к сердцу воспринимал хрущевских «планов громадье». Планы построения коммунистического общества на фоне нищеты и убожества сельской жизни и серости городской культуры воспринимались как весьма отдаленный, скорее всего, несбыточный идеал.