На Лене-реке
Шрифт:
С волнением Таня развернула сложенное треугольником письмо.
Василий сообщал, что долго лежал в госпитале, поэтому и не посылал писем.
«Хотя и лежал по пустякам: вывихнул руку на ученье, не писал, чтобы не беспокоилась».
«А что столько времени молчал, так я не беспокоилась», — с упреком подумала Таня.
«Теперь я здоров, как всегда, — писал Василий дальше, — и вместе с товарищем не дождусь дня отправки. Уже точно известно, что скоро выедем на фронт.
Как слышно, поедем туда, где мы с тобой, Танюша, думали побывать и где сейчас наш брат, сибиряк, всего нужнее».
Таня сразу поняла, что речь о Москве, и сердце ее тревожно сжалось.
По сводкам Информбюро Таня отчетливо представляла, как близко от Москвы идут бои и как они ожесточенны.
«Считаем дни до встречи с проклятым врагом. Худо будет немцу от встречи с сибиряками. У бойцов кровь в сердце кипит…»
«Мне здесь тоже машину дали, — писал дальше Василий, — хорошую машину, станковый пулемет называется… Познакомился я с ней как надо, весь техминимум прошел, теперь не терпится поскорее экзамен на квалификацию сдать. Командир наш, лейтенант, говорит, что пулеметчик из меня подходящий, и надеюсь в бою управиться с этой машиной не хуже, чем в цехе управлялся».
После всех приветов и поклонов в конце была приписка:
«Следующее письмо жди уже оттуда. Напишу, как поработали мы с «максимом». Эх, до чего же во мне, Танюша, злости к немцу накопилось! Донести бы, не расплескать».
— Донесешь, Васенька, не расплещешь, — шептала Таня, и слезы капали на письмо.
В этих словах были и тоска разлуки с любимым человеком, и гордость его мужественным гневом, и страх перед грозящей ему опасностью.
Таня провела тревожную, почти бессонную ночь.
И теперь, работая, она не замечала ни шума вокруг, ни самого течения времени и изумилась, услышав обеденный гудок.
Каждый день во второй половине обеденного перерыва в цехах читали газеты, сводки Информбюро.
Таня всегда жадно прислушивалась к каждому слову Ольги, которая проводила читки в заготовочной бригаде.
Но сегодня, задумавшись, она осталась сидеть за своей машиной.
— Постановление Государственного Комитета Обороны, — громко читала Ольга.
Слова, доносившиеся до Тани, причудливо сплетались с одолевавшими ее мыслями, и она сидела в каком-то полузабытьи.
«Сим объявляется, что оборона Москвы…» — донеслось до нее.
Слово «Москва» словно ожгло ее, она поднялась из-за машины и подошла к группе работниц, сидевших около Ольги.
— «…Ввести с двадцатого октября в Москве и прилегающих пригородах осадное положение», — читала Ольга.
«Значит, немцы у самой Москвы», — подумала Таня, и в ее встревоженном воображении возникла картина, знакомая каждому советскому человеку: Красная площадь, Мавзолей, за ним зубцы Кремлевской стены и башня с большими часами.
А впереди ее Вася и сотни таких, как ее Вася, грудью заслонившие Москву от врага.
«Вася, мой Вася! Где ты? Что с тобой?» — подумала она.
Перед концом смены Таню пригласили в цеховую конторку. Луговой поздоровался с ней и сказал:
— Ну, теперь все в сборе. Можно начинать.
Кроме Калугина и Лугового, в конторке находились Ольга, Кузьма Никитич и пожилой высокий мужчина с короткими усиками, в пенсне с золотой дужкой.
— Нам увеличили задание по выпуску обуви для армии, — начал Луговой. — Пошивочный цех справится. Наш машинный парк пополняется тремя винтовыми машинами, их отгружают самолетом из Новосибирска. Остается узким местом в технологическом потоке заготовочное отделение. Инженер Щегольков, — указал Луговой на пожилого человека в пенсне, — приехал помочь нам в разрешении этого вопроса. Михаил Петрович, — Луговой взглянул на Калугина, — изложите нам свои соображения.
— Выход один, — сказал Калугин, — организовать третью смену в заготовочном. Добавить придется человек двадцать. Сейчас надо набрать ученическую бригаду, выделить опытного инструктора обучать новичков. Инструктором предлагаю товарища Парамонову. Считаю, справится.
— Правильно, — подтвердила Ольга. — Ее очень уважает наша молодежь.
— Такое решение мы приняли, Татьяна Петровна, — сказал Луговой, — что вы скажете?
Все посмотрели на Таню. Она встала.
— Спасибо за доверие, товарищи, — сказала она, слегка смущаясь, — конечно, я не буду отказываться ни от какой работы…
— Молодец, Танюша! Я же говорила вам, — торжествующе бросила Ольга Луговому.
— …Только думается мне, — продолжала Таня, — так мы не скоро увеличим выпуск. Если третья смена будет только ученической, она нам к выпуску ничего не прибавит.
— Сразу, конечно, нет, — заметил Луговой, — но у нас единственный выход — быстрее готовить кадры.
— Про это я и хочу сказать, так мы долго их обучать будем. Поставьте любого инструктором на двадцать человек, не скоро он научит всех работать и выполнять норму.
— Как же быть? — спросил Луговой. — Увеличить число инструкторов?
— Это тоже плохо, — возразила Таня. — Тогда мы поначалу не больше, а даже меньше выпустим. Я думаю, можно по-другому сделать.
Она остановилась, подбирая слова. Все с интересом смотрели на нее. Щегольков, что-то вычислявший на листке бумаги, снял пенсне и поднял на нее утомленные глаза.
— Надо так, чтобы инструкторы и обучали и сами работали, — сказала наконец Таня. — Вот, к примеру, на машину рядом со мной посадить ученицу. Я буду работать и ее учить. За одной присмотреть сумею… И на каждом переходе так. Вроде, как бы сказать, работать звеньями. И так во всех сменах. Конечно, машины придется тут переставить некоторые.
— Не могу согласиться, — возразил Щегольков. — Это очень смелое предложение, оно делает честь товарищу…
— Парамоновой, — подсказала Ольга.
— …товарищу Парамоновой, готовой принять на себя обязанности инструктора, совмещая их с работой за машиной, но практически это неизбежно поведет к снижению производительности у всех лучших работниц, выделенных инструкторами, или, по выражению товарища Парамоновой, звеньевыми.
— Нет, неправильно вы говорите, — уже смело запротестовала Таня.