На Лене-реке
Шрифт:
— Прежде всего, поверить в то, что вы делаете, — тихо, по твердо ответил Луговой, — затем понять, что, пока не выполняется план, вы не можете говорить о хорошей работе; добиться того, чтобы это поняли и все наши люди.
— Что еще я должен требовать от людей? Ведь они не железные.
— Зато они советские, — резко бросил Перов.
— Зря упорствуешь, Михаил Петрович, — повернулся к Калугину молчавший до этого Сычев, — говоришь про людей — не железные, мол, а сам на человека, как на машину, смотришь. А ведь у человека и душа есть. И надо эту душу за живое взять… Тогда все твои проценты по-другому заскачут.
Калугин посмотрел на него с укором, но не успел возразить. В кабинет вбежала Ольга с газетой в руках.
— Андрей Николаевич! Прочитайте! Нота нашего правительства о немецких зверствах!
Перов начал бегло просматривать текст ноты. Лицо его побледнело, и на осунувшихся щеках заиграли желваки. Рука, лежавшая на газете, судорожно сжалась в кулак; дыхание сделалось учащенным и прерывистым.
— Товарищи! Товарищи! — он вскочил. — Что с нашими людьми делают… А мы здесь… — у него перехватило голос, — разговорами занимаемся.
— Сейчас же в цех. Прочитать рабочим. Чтобы все знали! Все!
Андрей стоял посреди цеха, тесно заполненного людьми, и громким, хрипловатым от утомления голосом читал страшный перечень кровавых фашистских злодеяний.
Временами он останавливался: вместо ровных строчек со страниц газеты смотрели на него наполненные ужасом и предсмертной тоской детские глаза, виделись горы истерзанных палачами человеческих тел, мелькали омерзительные маски насильников и убийц, смотрящих на свои жертвы остекленевшими глазами.
Чувство ощутимой физической боли сдавливало грудь Андрея. Беспредельный гнев охватывал все существо и требовал исхода в каких-то немедленных действиях.
Но единственное и самое нужное из того, что можно было сделать сейчас, было донести до всех слова суровой большевистской правды, с которыми обращалось правительство ко всему человечеству.
И Андрей крепче стискивал пальцы, чтобы удержать в трясущихся руках вздрагивающий газетный лист, преодолевая перехватывающую горло судорогу, читал и читал:
«…в селе Воскресенском Дубининского района гитлеровцы использовали в качестве мишени трехлетнего мальчика и по нему производили пристрелку пулеметов…»
— Господи! — перебил его выкрик женщины. — Детей-то за что?
Послышался плач. Андрей остановился и огляделся. Плакала закройщица Жукова.
— Не плачь, Катюша, — строго сказала Королева, — слезой врага не удивишь — наша слеза ему первая радость. Надо, чтобы он заплакал, проклятый!
Слезы были на глазах у многих женщин. Мужчины стояли, хмуро потупившись.
Таня, бледная, со страшными, остановившимися главами, не отрываясь, смотрела прямо в лицо Андрея, но не видела его. Она сама — русская женщина, мать, Татьяна Парамонова — стояла на улице села Воскресенского, на истоптанном снегу, покрытом грудами человеческих тел… Перед ней на крыльце ее первенец Шурик, с испуганными, полными слез глазами, протягивал к ней пухлые ручонки… и хохочущие пьяные фашисты расстреливали его из пулеметов…
Она пошатнулась и схватилась за руку Куржаковой.
Напряженная тишина временами прерывалась гневными восклицаниями.
— «…Советские люди, — читал Андрей, — никогда не забудут тех зверств, насилий, разрушений и оскорблений, которые причинили и причиняют мирному населению нашей страны озверевшие банды немецких захватчиков.
Не забудут и не простят им!
…Правительство СССР… с непоколебимой уверенностью заявляет… что эта война может кончиться только полным разгромом гитлеровских войск и полной победой над гитлеровской тиранией».
Андрей кончил читать и оглядел стоящих вокруг него взволнованных людей.
Сычев, сумрачный и строгий, вышел в середину круга. Спутанные седые волосы нависли над изборожденным морщинами лбом.
— Вот как лиходействует немец на нашей земле, — сказал он скорбно. — Безвинные дети гибнут от злодеев. Кровью и слезами залита наша земля. Нет счету мукам советских людей… А мы здесь, в тылу, живем без страха, без опаски и помочь тем людям не хотим.
— Как же это не хотим! К чему такое слово, Федор Иванович? — возразил кто-то из толпы.
— К чему? — обернулся на голос Сычев. — Наша подмога фронту вон где видна! — он указал на доску показателей. — А какие там проценты записаны? Так разве помогать надо?
— Товарищи! — прозвенел взволнованный голос Тани Парамоновой. — Виноваты мы перед фронтовиками и перед замученными нашими людьми. Нельзя нам так работать. Пускай тот сгорит от стыда, кто выйдет из цеха, не выполнив задания.
— Правильно, Танюша, — поддержал ее седой Михеич. — Мы хоша и не танки и не снаряды делаем, а и наш труд нужен фронту. Значит, не должны мы в долгу быть. И не будем. Исполним все по совести, честно.
— Неужто пожалеем своих рук, чтобы избавить людей наших от мучительства! — сказала старуха Куржакова.
В углу, неподалеку от входа, стоял сумрачный Чебутыркин. На его маленьком морщинистом лице было выражение виноватой растерянности. Он был потрясен.
Всю свою жизнь он прошагал в одиночку, следуя правилу «моя хата с краю».
До последнего времени ему казалось, что это и есть истинная мудрость, а все остальные, принимающие так близко к сердцу общее дело, либо странные чудаки, либо просто лицемеры. «Своя рубашка ближе к телу» и «у каждого пальцы к себе гнутся» — такова была его философия.