Чтение онлайн

— Мама, к тебе! — обернувшись, во весь голос крикнула девочка и изучающе уставилась на красный галстук Кати.

— Надо подвернуть сзади немного, тогда кончик не будет топорщиться, — пояснила Кати, не дожидаясь вопроса.

— Идея! — согласилась девочка и в награду зазвала Кати на кухню.

Перед газовой плитой стояла необыкновенно худая женщина и быстро размешивала что-то в кастрюльке. Обернувшись на секунду, она заговорила очень быстро:

— Все пуговицы принесла? А красный бархат? Ведь докторша просто живьем проглотить готова из-за халата своего. Думает, у меня только и дела, что халат ее…

Над плитой была прилажена узенькая полочка; на полке выстроились рядком кружки в красный горошек. Женщина хватала эти кружки одну за другой и из каждой сыпала что-то в свое варево.

— Я не с пуговицами… — несмело начала Кати.

Но хозяйка перебила ее:

— Как, опять не принесла? Я докторше на сегодня пообещала, только за пуговицами дело! Она и так-то уж рвет и мечет, ей к субботе хотелось. Но я же одна на такой домище, помощницы у меня нет, даже лестницы все сама мою. Докторше-то легко, у нее вон и домработница приходящая есть… Ну, так когда же я получу пуговицы?

Кати с радостью отдала бы этой худой тете свою коробочку с пуговицами, только бы она умолкла, потому что эдак никогда не найти ей Хромого дяденьку.

— Я про пуговицы не знаю, я по другому делу пришла, — проговорила она наконец и незаметно для себя приблизилась к плите, чтобы хоть краешком глаза заглянуть в кастрюлю, куда «управляющая» без конца что-то сыпала то из одной, то из другой кружки. Интересно, что же такое она готовит?

Вдруг женщина резко грохнула крышкой и обернулась.

— Твоя мама пуговицы обтягивает? — спросила она.

— Нет.

— А как похожа-то! — жалостливо сказала женщина. Видно было, что она с удовольствием уговорила бы Кати стать дочкой неизвестной мастерицы, потому что пуговицы обтягивать — самое изысканное занятие. Но тут же в голосе ее прозвучало недовольство: — Тогда чего ж тебе нужно?

— Адрес Хромого…

— Чей адрес?

— Дяди… Хромого.

Только увидев недоуменное лицо «управляющей», Кати сообразила, что Хромой ведь не фамилия и что она понятия не имеет, как же все-таки зовут ее знакомого старичка. Она заторопилась объяснить:

— Я про того дяденьку, что цветами торгует, у него еще стол, жестью обитый, он здесь в подъезде стоит.

— Давид Хорват! — воскликнула женщина, и голос ее зазвенел. — Наконец-то и про него кто-то спрашивает! У него ведь никогошеньки нет. Здесь он живет, в нашем доме. С тех пор как померли его сыновья да жена его покинула, я ни единой живой души у него не видела. Ты ему родственница? — И, не дожидаясь ответа, она продолжала: — Понять не могу, как же это так, чтобы о таком старом человеке и никто не заботился. А ведь он уж вторую зиму болеет. Здесь и лежал, в комнате своей, с голоду помер бы, если бы не я. Всякий день хоть какую-никакую снедь, а отнесу… Вы-то почему за ним не присматриваете? На соседей ведь надежда плохая. Эти Гаражи с три короба ему наобещали, когда он свою вторую комнату им отдал, а теперь и не поглядят в его сторону. У старичка-то маленькая комнатушка осталась. Ничего не скажу, довольно с него и этого, но чтобы за месяц целый ни разу к нему не наведаться!.. Ох уж эти Гаражи!.. И сейчас вот…

— Он дома? — перебила наконец Кати.

— Какое там! А ты и не знаешь? В больницу его увезли, беднягу. В одночасье скрутило его, и все тут. Прямо на улице и упал, среди цветов своих. Прибежала ко мне какая-то женщина, с корзиной. Не с нашей улицы, я ведь тут чуть не каждого знаю, по крайней мере с виду. Словом, вбегает — что делать, мол, где телефон, надо «скорую помощь» вызвать. Я быстренько плащ свой на плечи — очень сильный ветер был — и бегом на улицу. А уж вокруг него народ собрался. Тут и «скорая» подоспела, и отвезли старичка в больницу Рокуш. А он еще здесь в себя пришел, сказал, чтоб я стол, как обычно, в подъезд вкатила да меховой жилет его в больницу принесла — вдруг там прохладно будет.

Женщина деревянной ложкой попробовала свое варево и снова насыпала что-то из кружки. Кати опять не удалось установить, что же такое она готовит.

— А только жилета я не отнесла ему. Нет у меня времени совсем. Вот дадут если помощницу и будет кому лестницы мыть, тогда и стану по делам жильцов своих бегать. Да я и то пошла бы, только вот халат этот очень уж торопит докторша. А что шью я, про то никому говорить не надо, потому что налог назначат. Да и не шью я вообще-то, редко когда возьму заказ. А все лучше, если об этом неизвестно. Вон про бедную Эржи Балог донесли, что она чулки в починку берет, а ведь, если разобраться…

— Где эта больница? — спросила Кати, храбро бросаясь в водопад слов.

— Как выйдешь, повернешь направо, а дальше все прямо пойдешь. Так ты же и жилет захвати. И еще… Погоди-ка!

Она сунула в кастрюльку свой длинный, с горбинкой нос, затем снова потянулась за очередной кружкой, с грохотом опустила на место крышку и кинулась в кладовку. Вернулась с банкой компота из черешни.

— Вот, отнеси ему. Привет от меня передай да скажи, что, пока он там лежит, я сама буду у него убираться. Ты ему кем же приходишься?

— Никем, — ответила Кати, подхватила банку и со всех ног бросилась прочь. Даже на улице ей еще чудилось, что тощая «управляющая» все швыряет ей вслед кружки в красный горошек, набитые до отказа словами, словами…

Тетя Дёрди открыла шкаф. Никто этого не заметил, кроме Кати, хотя как раз ей и не следовало бы отвлекаться. Ведь Эмё Табори говорила именно о ней, и весь класс смотрел то на Эмё, то на Кати. Только Коняшка зачем-то сунул пробку Тизедешу в руку, хотя пробка могла бы преспокойно оставаться в кармане у Коняшки. А Эмё между тем говорила:

— Кати Лакатош предлагает замечательное дело, и наш отряд должен взяться за него… и выполнять все честно, чтобы не стыдно было другим в глаза смотреть…

«Замечательное дело» — эхом отозвались в душе у Кати слова Эмё. Она сидела, легонько болтая ногами, и уже не видела, что делает тетя Дёрди, не слышала слов Эмё. Мысли ее были далеко. В воображении своем она опять стояла на пороге больничной палаты, прижавшись к сверкающему белым лаком косяку двери. Она никак не могла решиться войти и лишь с трепетом прислушивалась к доносившейся из палаты беседе… Тогда впервые ее осенило: надо сказать ребятам!