Чтение онлайн

Где они? Жаль, что не живу в Москве. Сколько бы их уже перебывало!

(1986 г.)

Я действительно не знаю другого Учителя, кроме человечества. Ушедшего, нынешнего и будущего — равно. Я вышел к нему сам. И очень благодарен тем не очень многим из встреченных людей, кто вольно или невольно поддерживали во мне привязанность именно к этому Учителю, а не пусть и к более удобному в общении и надёжнее воздающему за успехи в учёбе.

Человечество, особенно такое, какое ещё есть, ничем не платит. Может быть, только памятью. Да и того не нужно. Есть куда более прекрасная и превыше всех в мире награда — побыть самому, хоть год, хоть день, но в полной мере человеком. Совершеннее счастья нет в нашей жизни и не может быть!

И даже на Дальнем Востоке я хочу жить среди человечества и ради него же всего прежде.

(1987 г.)

Я с детства был непокладистым у всех доставшихся систем (структур!), лишь внешне мирясь с ними, с возрастом несговорчивым даже там, где раздавались выгодные подряды, приличные места, звучные награды. Останавливали скрытая нечестность, а то и зримая бессовестность поступков, которыми надо было это оплатить.

Но признавать свою жизнь нелёгкой, судьбу — неустроенной, себя — несчастливым не могу. В голову не приходит!

Не во всём и весьма не всегда был прав в прожитом и нажитом. Хуже — вредил себе не по одним пустякам, а то и трусил, зная, как мало сил или желания, азарта или надежды. Но всё же удерживал в себе не очень — то порой ясно ощущаемую (да простится столь громкое слово!) цитадель человечности, выстроенную во мне добрыми и светлыми людьми всех эпох и народов, добытую самими знаниями, а равно — солнечным светом, далью дня и глубиной ночи.

Это сейчас я хорошо знаю: я отстаивал в себе человека!

(1987 г.)

Я. Если от моего счастья не становится лучше другим — это всего лишь тупое, равнодушное благоденствие.

(1987 г.)

Я истосковался по людям, кто вменил себе навечно в высшую человеческую обязанность — думать! До чего надоело толкаться среди безголовья и бездумья и кофием себя подхлёстывать да невнятно обнадёживать, что время ещё есть и призовёт оно однажды! Всё лишь разновидность злостного самоубийства. Жить хочется с толком и в полноте человеческой пользы от себя. В душевном здравии работника человечества, а не задавленным окрестными традициями, правилами и усилиями официальных граждан, маловразумительным даже для себя самого имяреком.

Иллюзия деятельности, достаточная для процветания посредственности, — мучительная смерть нормально развитому уму.

(1987 г.)

Я не просто битый — из группы чрезвычайно повышенного риска!

Мои товарищи во все времена и у всех народов либо вынуждены кончить жизнь самоубийством, как Гаршин или Маяковский, либо досрочно гибнут от инфаркта, либо спиваются, сходят с ума, сламываются необратимо, либо проваливаются в яростное увлечение какой — нибудь философской крайностью.

Всё, как в штрафной роте, — немногие благополучно дотягивают до срока.

(1990 г.)

Я — атеист уже потому, что мне тесно в любой из религий. А исповедовать все вместе в лучшей их части не дозволит ни одна, ни один из их священников и правоверных!

(1990 г.)

В девяностые — разгромные

Я не нашёл своей родины среди доставшихся людей во всех уголках Отечества и в странах, где побывал. Возможно, она возникала в прошлом. Возможно, всё в будущем. Если я человек, то привязанность к земному небу, к воде, далям, степям, к живой застылости гор не отменяет чуждости большинства встреченных людей. Только проблески! Эта чуждость — в неодолимой разности языка. Принимая их язык, я начинал терять себя. Пытаясь обучить своему, изначальнейше открытому для тепла и света, доброжелательному, я ещё больше изматываюсь в безнадёжных тратах. Всё так, будто моей родины на этой планете и вовсе нет.

И время от времени так безумно хочется вернуться на другую, где в порядке вещей ум и совесть. Где не убивают, не насилуют, не грабят и не воруют, не бьют, не издеваются, как и не продаются, не унижаются. И не расчеловечиваются.

(1991 г.)

Я. Хочется простоты от искренности. Искренности — от глубины. А глубины — от человечности. Но человечность и есть искренняя глубина, которая выбирает простоту человечности, и прежде всего — во взаимоотношениях с самим собой.

И подлинно человек глубок, искренен и прост. Это его верный признак!

(1993 г.)

Я изо дня в день думаю о беспросветном негодяйстве, которое мы устроили людям вместо поворота к более человеческому будущему.

И не подаю нынешним нищим. Даже в тех случаях, когда жалость подталкивает руку. Настоящие нищие должны восставать, а не унижаться, объединяться и отстаивать своё человеческое достоинство. Всеми способами, вплоть до крайних, если степень отчаяния безгранична.

И тогда я всё отдам их общему делу, потребуется — и жизнь!

Я готов от всей души помогать людям, но не подавать им случайно милостыню.

Современная Россия, какой её изобразила на наших душах взошедшая над нами власть, гнилостна и преступна изначально; в заявленных принципах — права силы вне всякой морали, а значит, унижения, униженности и униженных.

(1993 г.)

Я, разгадав главные тайны человечества, всё же потерял интерес к окрестным людям — прочитываются тотчас и насквозь. А встречный и привычный неинтерес их ко мне тем более не прибавляет охоты.

И только в редкие минуты и под редкие встречи вдруг оживаешь, радуешься кому — то и вглядываешься в него, но чтобы рано или поздно остановиться со своей искренностью — из — за неизбывности и бездарности расстояния между нами.

(1993 г.)

Мы. «Равных стартовых возможностей» в природе нет. Абсолютный вымысел и сугубо политическая дурь, подхваченные у нас радикалами — псевдодемократами. Более ничего.

В живой природе никакого равенства и не может быть. А вот мы имеем полное стартовое равенство в возможности стать человеком, раскрывая весь потенциал своих способностей и вырастая до личности — до истинно человеческой высоты в самом себе.