На самом деле
Шрифт:
– А, ну-ка, назад, – Ирка руководила Танькой, как опытный дрессировщик. – Спокойно выходим.
На Большой Конюшенной было по-весеннему ярко. Солнце било в глаза, отражаясь от высоких витрин. Народ шел плотно по обеим сторонам улицы. Черные гладкие автомобили загораживали бортами проезжую часть. Вдалеке мигал светофор. Где-то на пределе слышимости играла гитара.
– Знаешь, что, – сказала Танька. – Что-то я уже и не хочу этих пышек. Пойдем, пожалуй, в ресторан. Пойдем, а? Выпьем профилактически. А то как-то знобит меня.
– Ну, так, ветер-то с Финского… Весна, блин, не лето жаркое, – щелкнула зажигалкой, отворачиваясь от вездесущего сквознячка, Ирка.
Они пошли налево.
А ровно через пять шагов обе синхронно оглянулись. Потом посмотрели друг на друга и рассмеялись в голос.
– А все равно никто не поверит, – сказала Танька. – Я и сама себе не верю.
– Ты, главное, одна за пышками сюда не ходи, ладно? – заботливо ответила Ирка. – А то здоровье-то уже не то, чтобы по всяким пышечным рассекать.
И они снова рассмеялись.
И кто бы из прохожих понял – чему смеются две солидные дамы, только что вышедшие из дверей под странной вывеской – «Пышечная»?
Дело на миллион
– Шеф! Свободен? Дело на миллион рублей!
В приоткрытую дверцу старой «шахи» заглядывал растрепанный и слегка запыхавшийся молодой парень. Хотя, приглядевшись-то, не очень он и молодой. Просто есть такая природа людей, которые в детстве выглядят солидно и немного старше своего возраста, а чем старше становятся, тем моложе выглядит. Как будто настоящий возраст все время где-то около тридцати – тридцати пяти. А этому… Кузьмич оценивающе окинул его взглядом: пожалуй, даже за сорок будет. Не парень давно.
– Ну, садись, раз сразу на миллион…
Кузьмич давно уже вышел на пенсию. У него льготная была – подземный стаж, горячий цех, «севера» всяко. Как только возраст подошел, и стаж совпал – сразу и ушел с работы. Не сильно-то, кстати, уговаривали его остаться.
Бывают такие люди, что вроде работают, работают, тянут свои обязанности, выполняют все чисто и аккуратно, так что не к чему прицепиться, а вот вздумай уйти – с радостью провожают. И не то чтобы склочный какой или там с начальством ругался, или вовсе – пьяница. Просто – не удерживают таких.
А выйдя на пенсию и посидев пару месяцев дома, Кузьмич вдруг заболел. Молодой врач, приехавший по вызову, не стал колоть лекарства и выписывать рецепты. Он просто объяснил, что все болезни – это психосоматика. Вот такое умное слово он выучил на последнем курсе, видать. И все от этой самой психосоматики. Нет-нет, вы не псих, это совсем о другом! Организм, мол, привыкает к режиму, даже к самому жесткому и неудобному. И внезапная смена режима вызывает срыв. Психосоматика, ясно? Надо опять рано вставать, делать зарядку, выходить и работать. Режим нужен. График.
Вот Кузьмич, подумав, и начал «таксовать». Не так даже деньги были нужны, как занятость. Да еще такая, чтобы ни от кого не зависеть.
Он нашел – даже и не слишком старался, чтобы найти, в сущности – старшего на «точке», заплатил взнос, поставил мужикам «после работы». И влился, таким образом. Точка у него была на Калужской, недалеко от метро. Как раз там, где стоял народ у автобусной остановки, а позади нее кипели жиром вечно горячие куры на гриле.
– Куда ехать-то?
Пауза затянулась. Пассажир уже уселся, обстоятельно поворочался в кресле, огляделся и пристегнулся ремнем, подергав его для проверки.
– На вокзал! – ткнул рукой вперед.
Хм… На вокзал. Не местный, похоже. Не москвич.
– На какой вокзал?
– А мне все равно, – радостно улыбнулся тот всем своим молодым розовым лицом.
Похоже, все же парень, не мужик. Вон, розовый и гладкий какой. И зубы на зависть, как в кино…
Кузьмич потерял зубы на Чукотке. Там работал за неплохие деньги и за хороший стаж. Вроде и питания всегда хватало, и всякие деликатесы вроде икры и красной рыбы – вволю, а зубы пришлось прямо там, на месте, менять на золотые. Можно было пластмассу белую, но пластмасса была слишком уж нестойкая – народ жаловался. Это теперь вон керамику ставят, так она крепче даже обычного зуба.
Денег на желтое хватило, и теперь по улыбке Кузьмича сразу вычисляли «свои». За своего он был и у цыган, и у каких-то кавказцев, сразу пытавшихся заговорить с ним по-своему. Кузьмич хмуро такие разговоры сразу прекращал и молвил сурово:
– По-русски говори!
– Ай, маладец! Правильно! Язык знать надо! – тут же кричали чернявые «свои» с полным ртом «рыжевья». – Где зубы ставил? Э?
– Чукотка.
– Ай, маладец! Земляк! – и даже накидывали «земляку» чуть сверху.
«На машину» – смеялись.
А что с машиной? Купил еще по открытке, заработав за долгие полярные ночи. «Шестерка» была тогда лучшей. Да она и сейчас среди тех, что с ручной коробкой передач – не худшая. И надежность опять же. Все, что могло поломаться, ломалось в первый год эксплуатации, пока была гарантия. А потом уж Кузьмич и сам мог, где приварить, а где и просто на проволоку посадить. Машина ходит, кресла не дырявые, пороги не проржавели. Чего еще надо?
– Говори точнее, куда везти. Я так не умею – на любой.
– Ну, давай тогда… Давай на самый дальний, что ли. Вот отсюда, какой самый дальний – туда и давай, – широко улыбался пассажир.
Обкуренный, что ли? Или еще что… А, хотя – какая разница? Слева под сиденьем у Кузьмича лежала большая отвертка. А под левой ногой – монтировка. Он давно никого не боялся и опасался только за машину. Купить новую даже на свою не самую маленькую пенсию он бы уже просто не смог. А залезать в кредиты не считал возможным при своем возрасте.
На дальний? Это значит, на Савеловский, если ехать правой стороной. Раз о цене не спрашивает, значит, заплатит, сколько скажешь. Ну, поехали тогда.