Наблюдатель
Шрифт:
Мы останемся ЭТИМ, мы будем вечно, мы станем частью планет, звёзд и пространств…
…Выйдя из музея, идём по улицам, бесцельно выбирая путь; кругом люди, машины, множество звуков, словно сто оркестров играют каждый свою симфонию. Или даже нет – симфония
одна, только некоторые играют быстрее, некоторые медленнее, кто-то тише, а кто-то громче и звуки накладываясь друг на друга, бьются в каменных руслах, проложенных между домами…
«Ты помнишь, как мы познакомились?»
«Нет.»
«Вернее, как ты выбрала меня?»
«Я? Тебя?»
Её взгляд скользит по витринам. Она хватает меня за рукав и тянет в галантерейный:
«Никак я тебя не выбирала. Просто увидела и всё – ты мой. А я твоя. И чего ты об этом вспомнил?.. Есть тут где-нибудь туалет? Я писать хочу.»
Она исчезает в лабиринте отделов, а я стою у огромных стеклянных дверей и смотрю на улицу: броуновское движение, хаос – порядок беспорядка; всё куда-то несется, сталкивается, отскакивает, несётся дальше, траектории пересекаются, раздваиваются, сливаются… Частицы, движущиеся к им одним известной цели. Из пункта А в пункт Б – сюрреалистично до умопомрачения…
Вдруг… Улица пуста, словно никто и никогда по ней не проходил; я не вижу суеты молекул, я вижу лицо; оно притягивает взгляд. Параллельные прямые в неевклидовой геометрии пересекаются и уносятся в бесконечность пространства, чтобы больше никогда не встретиться вновь. Лицо, бесстрастное и холодное, с какими-то серыми пятнами, намёками на глаза и рот… Улица разрастается в площадь, которую окаймляет Нечто. Оно ревёт вдалеке беззвучно и от этого безмолвного крика волосы встают дыбом. Посреди площади, мощенной булыжником, – железная бочка. Двое в серых костюмах волокут лицо к бочке, полной воды. Стрекотание киноаппарата – это кинохроника. Плёнка заезжена и исцарапана… Из лица вырастает туловище, руки и ноги. Они связаны; двое суют лицо в бочку; ноги дергаются, с одной слетает истоптанный ботинок, и камера наезжает крупным планом на голую пятку в порванном носке, на ней – пожелтевшая мозоль…
Беззвучный рёв сотрясает землю; киноаппарат падает со штатива; плёнка коробится, её разъедают язвы, она вспыхивает и сгорает до белого полотна экрана…
Кто-то дотрагивается до меня, я вздрагиваю и резко оборачиваюсь – это она.
«Что с тобой?»
«Ничего,» – сердце бьётся о рёбра не меньше скорости, с которой мелькали кадры в фильме.
Она недоверчиво смотрит на меня, потом вокруг… Не заметив ничего подозрительного, успокаивается, берёт меня под руку, и мы выходим из магазина…
…Безумный вечер закончился: последние надоевшие гости выдворены, на кухне мойка ломится от грязной посуды. Она снимает праздничное платье и надевает домашний халат…
Макс пирует остатками застолья.
Горячая вода хлещет по грязным тарелкам, смывает губную помаду с бокалов и рюмок.
Я обнимаю её за плечи.
«Не надо. Я устала…»
«Ложись спать, я всё вымою,» – отбираю у неё тряпку и выпроваживаю из кухни.
Когда, домыв посуду, я вхожу в комнату, она спит, свернувшись калачиком и сопит, как маленький ребёнок во сне. Вдруг начинает щемить сердце – её беззащитность, хрупкость… Я сажусь в кресло и смотрю на неё: доверчивость маленького зверька к чему-то огромному и сильному: «Ведь ты не обидишь меня, правда?»
Что же это такое? Раньше ничего подобного не было: все эти метафоры о сердечных болях и муках были всего лишь метафорами. Почему оно так странно болит какой-то ноющей, с приливами и отливами, болью?
Я ложусь на пол, рядом с кроватью; не хочу нарушить её сна, но боюсь заснуть и проснуться, обнаружив её умершей. Она не умрёт. По крайней мере сегодня. Это единственное, что я знаю точно…
… «Если бежать под дождём – промокнешь меньше.»
«Почему?»
«Ну, чем быстрее бежишь, тем меньше капель на тебя попадёт.»
Иногда на неё находит желание объяснять всё и вся на свой собственный лад.
«Ну, а если это не дождь, а ливень?»
«А в ливень нормальные люди сидят дома и вздрагивают от раскатов грома. Вот.»
«А ненормальные?»
«А ненормальные сидят в лу… Это ты про меня?»
Она терпеть не может зонтиков; говорит, что человек с зонтиком смахивает на голосующего
идиота.
Надулась. Делает вид, что обиделась.
«Да нет же, ничего подобного!»
Само оскорблённое достоинство. Как умеет однако заставить почувствовать себя виноватым!
«Ну что ты? Честное слово – я не тебя имел в виду…»
«Кого же, интересно узнать?»
Пытаюсь поймать её за руку и притянуть к себе.
«Но-но, мужчина! Я буду орать: «Насилуют!»
«Ладно, сдаюсь; виноват. Признаю. Раскаиваюсь. Осознал. Прошу помиловать.»
Смягчается: «Ну-у не знаю, не знаю… Подумаю об этом на досуге… Посмотрю на ваше поведение.»
Она позволяет поймать себя. Я покусываю её ухо:
«Ах ты, маленький мерзкий прокурор!»
«Подсудимый! Попрошу без фамильярности!.. Кстати, вот наш автобус…»
По мокрой глянцевой улице движется нечто похожее на допотопного мастодонта: автобус подкатывает к остановке, на которой мы стоим, останавливается, открывает двери, пропуская нас вовнутрь. В его моторе брякают какие-то железки, он тяжело вздыхает, закрывая двери и начиная вновь двигаться по улице… Старый, больной, медленно умирающий зверь…
… «Почему ты – это «ты», а я – это «я»?»
«Ты хочешь сказать: почему ты стерва, а я зануда?»
«А если бы я была лысой, я бы нравилась тебе больше?»
«А если бы я был волосатым, как обезьяна?»
«Я бы ловила твоих блох.»
«Спасибо.»
«Не за что.»
Мы лежим на берегу реки. Яркий солнечный день. Мальчишки, купаясь, мутят воду. Она загорает, а я просто лежу рядом, как нечто само собой разумеющееся. Временами мне начинает казаться, что я – всего лишь какая-то часть её и предназначен для того, чтобы она чувствовала себя комфортно. Один из множества органов, составляющих её тело. Не больше.
«Как ты думаешь – мы не слишком шокировали тетю?»