Чтение онлайн

– Ты, сволочь, всех моих подруг перетрахал. – А потом, глядя в глаза: – Люблю тебя, Антон!

Глазки преблядские, а трахается, как заяц, штрык-штрык – и на бок, даже не верится.

Вадик спросил:

– А я как трахаюсь?

– Ой, ты как медведь, – я к нему прильнула.

Он сказал по секрету, что поступает в духовную семинарию, я размякла и правду-матку наружу.

Он смутился:

– Откуда эта нечистоплотность? Твоя набожность изумляет, но помни, Викочка, цена ей – копейка!

Я бы слушала его полжизни, но надо было решать, и обо всем написала Диме в армию. Ездила к нему на присягу.

Димина мама успокоилась: «Вместе, дочка, ждать будем», – и угощала консервацией.

Я смеялась, потому что давно подъебывала Юльку:

– Юлька, как минет делать?

Она говорит:

– Ты помидор консервированный когда-нибудь ела?

Юлька вообще по-нормальному не трахается, ей бы в жопу – она жопой кончает.

Приперлась со своим Толиком и задрачивает:

– Ну что, Вика, отобьешь у меня мужа?

Я отмахнулась:

– Сдался мне твой Толик!

Думаю: вот стерва, Сашку простить не может, он сказал, что я как солнышко, а через неделю на коленях стоял, просил прощения, что подцепил у Анжелки, я чувствовала гордость и красила губы.

А Толечка сам как миленький прибежал с шампанским, смущался и похабно шутил, норовил раздеться и показывал бицепсы.

Я сказала:

– Толик, главное не это, – склонилась над ним близко-близко – какая у него некрасивая пористая кожа!

А Толик, дурак, улыбался, думал, что я им любовалась.

Позвонила Юлька:

– Вика, блядь, чтоб Толик был дома немедленно!

Толик позеленел и побежал подмываться, обещал, что разведется, но соврал.

И Димина мама тут как тут. Обозвала нецензурно убийцей, будто Дима хотел повеситься, но передумал и шлет мне солдатское письмо.

Я похвасталась перед Анькой. Она прикупила французский дезик и довольна.

– Что-то он вонючий, твой дезик, – присмотрелась, – лохонули тебя, зайчик, это не Франция, а Польша!

Обиделась.

И Тигран тоже разумничался:

– Зачем на рюмке оставляешь помаду?

Но я его сразу поставила на место:

– На перчике любишь, когда помада, вот и не пизди, пожалуйста, Тигранчик!

Словом, напилась и пошла к Лирке ругаться.

– Что, – говорю, – позавидовала чужому счастью, ты мне была как родная, а теперь ненавижу тебя! На «Жигули» польстилась, только они не Артема, а его брата! Чао, Лирочка, не забывай, что вместе на море отдыхали!

Вова не хотел меня тогда отпускать, божился, что женится и увезет в Израиль, он сказал:

– Ты обязательно с кем-нибудь переспишь, а я так не могу.

Но я все равно поехала и не трахалась, пока мы не опоздали на поезд.

Кто-то из местных предложил нас на колхоз пустить, я села и реву, а он говорит:

– Не плачь, жена с дочкой у тещи, ночуй, приставать не буду.

Я лежала рядом, лежала и вдруг поцеловала, а потом еще раз, и так возбудилась, что сама на него влезла.

А Лирку таки на колхоз пустили, я вначале подумала, что жалко Лирку, а потом решила – не сахарная.

С поезда голову вымыть не успела – Вова заявился, пристально посмотрел, все понял и ушел, опять пришел, я шепчу:

– Вовочка, прости…

Он отвечает:

– Я простил, я для тебя на все готов!

Дала ему стричь мозоли и осознала – не люблю! Поэтому, когда мальчики позвали кушать дыню, поехала.

Андрей, пьяный до синих писюнов, утром извинялся, говорил, что ничего не помнит, но я не простила:

– Ты меня побил и изнасиловал!

Закурили с Машенькой, жизнь поперек горла, я не выдержала:

– Ты, главное, Лешу береги, не блядуй понапрасну.

Навещу, решила, Вадика в семинарии. Стал серьезный и одухотворенный, хотя учится неважно. Я ему пощекотала, а он руку отвел:

– Грех…

Зашли в церковь, Вадик принюхивался ко мне, я говорю:

– Обычные дела, тампакс протек, а в вашей глуши теплой воды нет.

Он меня за локоток и вывел из церкви.

Я ему все начистоту и высказала:

– Много, блядь, воображать стал, я, может, тоже в семинарию поступлю! Выискался!

Бегаешь тут вокруг вас, как Фигара сраная, и ни капли благодарности!

Из курильницы, похожей на восточный кувшинчик, отлетали сизые ленты дыма, под нажимом фантазии готовые конденсироваться в смешного джинна, облаченного в халат, чалму и сафьяновые туфли с загнутыми носами. В помещении остро и удушливо пахло горелой пластмассой с примесью ладана.

Я осмотрелся. Немолодая женщина, вскинув руки, по-цыгански трясла рукавами, и непрошеные мысли о Хоттабыче сразу обернулись новым сказочным фантомом – Царевной-лягушкой. Затем внимание перекинулось на моего липкоголового соседа с огромным крестом поверх рубашки. Золотая цепь явно предназначалась для сказочного дуба из Лукоморья и пушкинского ученого кота. Распятая фигурка Иисуса была сделана со множеством анатомических тонкостей, в глазницы пошляк-ювелир вставил даже искристые зеленые камушки.

Нежно мычал детский хор, и по этому бессловесному вокальному фону, как по ковру, бежал, кривлялся и приплясывал голос проповедника:

– Вы только подумайте! – трещал он в манере гнусавой джазовой а капелла. – Мы живем в мире физических страданий! Или страха перед ними! И вдруг! В один прекрасный день! Или ночь! Физические страдания заканчиваются! Вы скажете: «Как же так? Боль – это же единственная возможность совершенствовать дух!» – Паства прогудела какое-то совиное угу-у-у. – Я тоже так раньше думал, – голос проповедника выгнулся кошачьим хвостом. – Но потом все понял. Телесные муки! Своей примитивностью отвлекают от главного! Можно ли страдать от геморроя и думать о Боге? Нет! Боль отвлекает вас от души! Лишь избавившись от боли, вы сможете приблизиться к Богу!