Чтение онлайн

Осталось еще немного времени до отправления автобуса в аэропорт.

Мы с Лизой лежим на траве в Дворцовом парке.

Мы едим блины, которые напекла Лиза.

Я спрашиваю у Лизы, как она думает – будет ли все в конце концов хорошо.

Она спрашивает, какой смысл я вкладываю, когда говорю «в конце концов».

– Если иметь в виду конец в прямом смысле, тогда, конечно, вряд ли все будет хорошо. А вообще это, конечно, вопрос веры, – говорит Лиза. – Верят ведь некоторые, что проживут несколько жизней или что попадут после смерти в какое-то замечательное место. Если же это в том смысле, что со временем, потом, мало-помалу все утрясется, тогда можно сказать, что, вполне вероятно, так и будет.

Разумеется, все зависит еще и от того, что я подразумеваю под словом «хорошо».

Лиза спрашивает меня, что я имею в виду.

Я говорю, что сам не знаю. Я говорю, что, по-видимому, я хочу знать, устроится ли все мало-помалу.

Мне не так уж много и надо. Но я хочу, чтобы мне было хорошо. Я хочу простой и доброй жизни, в которой будет много хороших часов и много радости.

Лиза считает, что это для меня вполне достижимо.

Я говорю, что как-то не могу ничему толком радоваться, пока чувствую, что бытие лишено смысла.

– Слушай, может быть, лучше поменьше думать о смысле? – предлагает Лиза.

– Нет, я так не могу.

– Ну а как тогда быть с дружбой? – спрашивает Лиза. – Для нас с тобой дружба, например, не имеет смысла.

– Верно, – соглашаюсь я.

– Ну вот видишь! – говорит Лиза.

Подъезжает мой автобус. Я фотографирую Лизу ее поляроидом.

Я спрашиваю, будет ли она меня ждать.

Она смеется и целует меня и говорит, чтобы я писал ей открытки.

Я спрашиваю, не надоест ли ей, если я буду присылать по открытке каждый день. Она говорит, что нет. Но просит, чтобы я писал открытки, когда буду в каком-нибудь замечательном месте. Лучше всего – на крышах небоскребов.

Я машу Лизе из окошка в конце автобуса.

И ровно в ту секунду, когда она исчезает из виду, ее лицо начинает проступать на снимке.

Так что я продолжаю ее видеть.

Из аэропорта я звоню родителям и сообщаю им, что лечу в путешествие. Услышав, что я собрался в Америку, мама говорит только: «Как интересно!»

– Счастливого пути! – желает она мне на прощание.

Для папы этого мало. Он говорит, что если я согласен подождать часок, то он напишет манифест, чтобы я распространил его затем на улицах Нью-Йорка.

В этом манифесте он хочет высказаться против всего того, что символизирует собой Америка: против ее глупости, против увлечения несбыточными мечтами, против ее внешней политики и культурного империализма. Он напишет всего одну страничку формата А4. Папа подозревает, что большинство американцев не имеет никакого понятия о том, как воспринимают Америку многие европейские интеллигенты.

Папа хочет написать манифест, который заставит их призадуматься. Пускай это будет им наука.

Я говорю, что мой самолет улетает через пятнадцать минут.

Так что придется отложить манифест до следующего раза.

И вот я сижу в самолете.

Я лечу в дальние края.

Мне показывают фильм настолько скверный, что мне неловко за всех участников, и я думаю о том служащем компании, которому поручено отбирать фильмы для показа.

Интересно, случайно ли он сделал неудачный выбор, или он просто глуп, и есть ли у него возлюбленная.

Слева от меня возле окна сидит немка, она все время подсовывает мне коробочки с соком, который ей самой не хочется пить.

Я выпил уже столько коробочек, что в следующий раз, если она предложит мне еще, я обязательно откажусь.

Я снова читаю книгу Поля.

После того как я написал ему письмо, она стала мне больше нравиться.

У меня такое чувство, как будто между нами установились близкие отношения. Как будто мы хорошо знаем друг друга.

Мы с Полем.

Можем быть, в эту самую минуту он занят тем, что пишет мне ответ.

Может быть, он говорит мне, чтобы я не беспокоился и все будет хорошо.

Он пишет, что Земля окружена безвоздушным пространством.

Она вращается вокруг своей оси. Она движется по орбите. С огромной скоростью. Наблюдая за Солнцем, мы можем рассчитать скорость вращения Земли. Кто-то когда-то постановил, что в полдень наступает двенадцать часов дня. Это относится к любой точке земли. Поэтому во многих местах часы показывают иное время, чем в Норвегии.

Земля разделена на двадцать четыре часовых пояса. И мы условились считать время в пределах каждой зоны одинаковым. Иначе, отъехав на десять миль к востоку, нам уже пришлось бы переводить часы на четыре минуты вперед.

Это значит, что часы в загородном домике моих родителей всегда шли бы на четыре минуты вперед по сравнению с часами на городской квартире.

Чтение этой главы открыло мне глаза на то, что время в Нью-Йорке отличается от норвежского времени.

В Нью-Йорке должно быть на шесть часов меньше.

В каком-то смысле при переезде в Нью-Йорк я выигрываю шесть часов. Эта мысль вызывает чувство удовлетворения. Постараюсь употребить эти часы на что-нибудь приятное.

С другой стороны, находясь на высоте десяти тысяч метров, я теряю приблизительно три миллиардных секунды в час. Перелет занимает восемь часов. Значит, я потеряю двадцать четыре миллиардных доли секунды. Сущий пустяк.

Я говорю себе, что такой малостью можно пренебречь.

Моя немецкая соседка предлагает мне коробочку сока.

Я вежливо отказываюсь и для убедительности слегка похлопываю себя по животу, показывая, что не испытываю ни голода, ни жажды.

Она ставит коробочку с соком на пол и надевает маску, которая закрывает глаза от света. Она собирается поспать.

Я встаю и направляюсь в уборную. В очереди передо мной стоит итальянец. Я еще раньше обратил на него внимание. Он летит с двумя товарищами. Все трое в костюмах и все время снуют взад и вперед.