Нарисуем
Шрифт:
Более поразительно, что девочки-ангелочки с обручами и лентами танцующие под музыку Чайковского, извлекаемую из белого рояля интеллигентной очкастой женщиной, тоже не обратили ни малейшего внимания на побоище, что нам учинили тут. Решили, видимо, что это какой-то турнир по боям без правил и со связанными руками у одной из сторон, по моде времени. Афиши такие висят. Характерно, что и исполнители вовсе не тушевались, даже милицейская форма не смущала их – наоборот, как бы подчеркивали жестокость и цинизм. Да, милиция тут полностью переменила ориентацию! Тоже напоминает какой-то фильм. «Из всех искусств для нас важнейшим является кино!»
– Ну что, сука? Скоро ты уберешься отсюда? – волосатая лапа сжала Пекино горло.
– Зоя! А давай стоя! – смело Пека прохрипел.
Удар! И тут же – божественное «Лебединое озеро». Вынесло все оно! Похоже, что при такой всеобщей терпимости нам хана.
Но голос все же раздался. Сначала гулко хлопнула крышка рояля, струны отозвались.
– Вы долго еще? – строго произнесла аккомпаниаторша. – Вы мешаете нам! У нас мероприятие. Найдите другое время.
– Сейчас, Софья Павловна, – главный глянул на часы. – Уже заканчиваем.
Видимо, работа тоже почасовая. И корячиться хоть минуту лишнюю, да еще на сверхурочной, никто не собирался. Это и спасло…
Для бодрости зашли в гараж, допили. Главное – бодрости не терять.
– Ну все, – я сказал Пеке. – Пора сдаваться властям.
Под властями я, ясное дело, Инну подразумевал.
По дороге еще купили елочку у ханыги.
– С материка привез! Недешево обошлась.
Пека и не скупился: Новый год!
– Упала консоль, – так Пека ей наши травмы объяснил. Я гордился им! Что значит специалистом быть. Консоль! Сдержанно и емко. И ничего больше можно не объяснять: дилетантам бесполезно. Как художник слова, восхищался и одновременно сладко погружался в сон.
– Не спи! – звонкий голос Инны, спасительный луч. – У тебя выступление через полчаса!
Да, емкий вечерок! Сел. Пока что еще не встал. Но все уже слышал и многое понимал.
Я глянул на Пеку, спавшего на соседней тахте.
– Он так ждал тебя. Если б не дурацкая забастовка эта! Увольнять его ребят стали. Ну, оболтус этот: не брошу своих!
Я четко встал. Тоже имею принципы. Пропьем все, но профессию никогда. Пора и мне в мой забой!.. Последние годы я по сути тоже, как Пека, в яме сидел со своим верным пером (кайлом), упорно не прерывая работы, – когда на поверхности проносились ураганы, сметающие все… Устоял? В смысле – усидел? Высидел свое? Сейчас проверим!..
Ровно через полчаса, с прилизанными мокрыми волосами, с изможденным высокоинтеллектуальным лицом был уже за столом в избе-читальне, шуршал листами.
Публики небогато – но к этому тоже привык. Закалился. Или задубел? В общем, выдерживаю. К тому же – елочка, свечи создают уют.
Читал.
Мама приехала
– Я к Сущаку!
– Его нет, – произнес охранник, перегораживая мне дорогу.
– Но мне назначено. Вот написано его рукой: «Семнадцатого в шестнадцать часов»!
Я все не мог еще избавиться от спеси, навеянной, вероятно, тем, что друг подвез меня к нотариальной конторе на ослепительном «Вольво». Но здесь, судя по габаритам цербера, меня быстро приведут в чувство.
– Разрешите!
Гонор, однако, не проходил. Я смело попытался сдвинуть охранника, хотя легче было сдвинуть стенку. Но! К удивлению моему, он вел себя сдержанно и даже в какой-то степени скованно – словно не знал точно, как себя вести. А говорят еще, что жизнь наша становится жестче. Наоборот! Я, как писатель-оптимист, всюду нахожу радости, даже в нотариальной конторе. Это мой долг.
– А что за дело у вас? – спросил он, нерешительно потоптавшись.
– Наследственное.
– Он вел?
– Что значит, вел? Где он?
Начинается ахинея! Охранник-амбал вдруг окончательно смутился. Ну, если смущается даже этот шкаф, – значит, действительно вышло что-то из ряда вон выходящее, просто так его не смутишь. Я решительно протиснулся.
В еврокоридоре увидел бумажку: «Прием ведет нотариус Сущак Я.А. по доверенности нотариуса Сущака Я.А.». В своих хождениях я уже усек, что нотариусы – большие казуисты, любят прятать суть дела в ворохе бумаг. Какая-то новая уловка? Я заглянул… Женщина! Высокая укладка, брошка.
– Закройте дверь! – рявкнула она.
– Но мне назначено, – я показал квиток.
– Кто вам назначил?
– Сущак… Ян Альбертович, – от злости даже вспомнил его имя-отчество.
– Вам сказано: его нет! Закройте дверь!
Хорошенькое дело! Муж отвалил, видимо, в отпуск, оставил жену, которая знать ничего не хочет. Прям не баба – мужик! Альбертыч, вроде, поласковей был… а эти всегда чем-то обижены. Плохи мои дела. Блуждая по нотариусам, я уже знал, что каждый новый норовит полностью отменить все, сделанное предыдущим, выставить его дилетантом и идиотом, разрушить уже слаженное дело и все сначала пустить, начиная со сбора всех справок. Плохи мои дела… Но, может, меж мужем и женой не будет таких уж противоречий? Оптимист!
– Ваше дело закрыто! – все же взяв мою папку, сообщила она.
– В каком смысле?
– В прямом… Вы не можете наследовать долю вашей квартиры, принадлежащую матери. Где была прописана ваша мать?
– В последнее время в Москве. У сестры… В смысле, у своей дочери.
– Вот туда и езжайте!
– Но квартира же здесь!
– Наследование оформляется по месту прописки покойного. И получает тот, с кем последнее время жил покойный.
– То есть не я?
– Не вы!
– Но Ян Альбертович обещал. Завел дело. Деньги взял!
– Он много кому чего обещал! Его давно пора было посадить.
Круто она о муже! Или она сестра? А я все думал – кого она мне напоминает. Сестра!.. Но сестры редко так говорят про брата. Жена про мужа – скорей. Голова кругом идет. Я сел в коридорчике. Говорят, что муж и жена с годами становятся на одно лицо… но не до такой же степени? Встал…
– А могу я все же поговорить с Яном Альбертовичем? Где он?
Охранник вдруг выразительно закашлялся и чувствительно пнул меня в лодыжку… Бестактности говорю?