Наркопьянь
Шрифт:
САМАЯ ГЛАВНАЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ИЛЛЮЗИЯ ЗАКЛЮЧАЕТСЯ В ТОМ, ЧТО МЫ ВЕРИМ, БУДТО ОДНАЖДЫ ПРОСНЕМСЯ, И ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО. МЫ ПРОСЫПАЕМСЯ, А ВОКРУГ ВСЕ ТО ЖЕ ДЕРЬМО.
Как я уже вскользь сказал, принцип «движение есть жизнь» в моем случае сводится к простой максиме «дурная голова ногам покоя не дает». Так бывает всегда. Ну, или почти всегда.
Ранним утром мы с Доктором и Ботаником выползли на улицу. Из-за домов поднималось солнце. Блестящая кругляшка, похожая на монету. Монету, которой в наших карманах как раз не водилось. А должно бы было быть наоборот. Так мы полагали.
Поэтому мы и двинулись на поиски попранной справедливости. Все, что имелось в нашем распоряжении, - дикое похмелье и такое же дикое желание уйти от него. Денег не было ни у кого.
Мы навернули круг по району, но наши поиски не увенчались успехом. Утро на то и утро, чтобы спать. По крайней мере, у нормальных людей. Передвигать тело в пространстве становилось все сложней. Я чувствовал свинец в ногах, свинец же был в голове. К тому же ощутимо болело в паху: во время ночного секса с очередной подругой я, кажется, порвал уздечку. Этого только не хватало в довершение всех моих бед.
Позади здания местного Дома Культуры на ступеньках сидел китаец и читал книгу. Неподалеку находилась общага, куда селили студентов из Поднебесной и откуда, видимо, и происходил одинокий азиат. Что его подвигло выползти на улицу в такой ранний час оставалось загадкой. Уж не похмелье точно.
Я видел лица Доктора и Ботаника: в них читалось – дохлый вариант. Но на безрыбье, как говорится… Отбросив сомнения в конечном успехе, я двинулся к китайцу. Доктор с Ботаником предусмотрительно остались стоять в стороне. Тоже мне… войны с узкоглазыми боятся что ли?
- Привет, - крикнул я, когда до китайца оставалось лишь пару шагов. Он оторвался от книги и поднял глаза на меня. В них читалось явное непонимание происходящего.
- Хэллоу, - повторил я попытку завязать диалог, перейдя на английский.
- Хэллоу, - робко ответил китаец, осторожно поглядывая на стоящих поодаль Доктора и Ботаника. Испугался по ходу.
Стараясь разрядить обстановку, я сразу перешел к действию:
- Май нэйм из Лёха, ай эм рашен мэн, - выдавил я из себя. Вот из ё нэйм?
Китаец растерянно моргал.
- Вот из ё нэйм? – повторил я, немного повысив голос.
Китаец вздрогнул, словно очнулся от глубокого сна, и тихо пробормотал на ломаном русском:
- Я Витя.
Витя, значит. Видимо, всех китайцев перед поездкой во владения северного соседа учат отвечать подобным образом. Уж на Витю, по крайней мере, он точно не был похож. Ну да ладно, Витя – так Витя…
- Витя, ай лайк ту дринк, - продолжал я, пытаясь взять потомка Лао Цзы нахрапом, - бат ай хэв ноу мани. – Я перевел дух, вспомнил еще пару английских слов, - кэн ю гив ми сам мани? Тридцатник фор экзампл…
Китаец обалдело смотрел на меня. Наверное, действительно испугался.
- Тридцатник, - повторил я, - фёти раблс. Тридцать рублей, короче.
Китаец продолжал таращиться. Я боялся, что сейчас он заорет на всю улицу, и тогда нам придется делать ноги. Я присел рядом с ним на корточки.
- Витя, ай эм Лёха. Рашен мэн. Ай лайк ту дринк, - я сделал характерный жест возле горла, полагая, что он имеет международный статус, - ай нид сам мани… андестэнд?
Китаец кивнул.
- Кэн ю гив ми тридцатник?
Китаец выдавил из себя:
- Донт андестэнд.
Не понимает. Видимо, в Китае деньги не стреляют. Ладно, я решил зайти с другого фланга.
- Ай вонт э дринк, андестэнд?
Китаец коротко кивнул.
- Бат ай хэв ноу мани, андестэнд?
Снова кивок. «Ноу мани» - нет денег – понимают все.
- Кэн ю гив ми тридцатник?
- Донт андестэнд…
Я вздохнул. Пациент оказался тяжелым.
- Фёти раблс, андестэнд?
- Йес…
- Тридцатник ит ис фёти раблс, андестэнд?
Китаец кивнул с буддистской невозмутимостью.
- Кэн ю гив ми тридцатник?
- Донт андестэнд…
Вот ведь… Наверное, я ошибся в выборе собеседника. Но сдаваться не хотелось.
- Вот ю ду ин раша? – решил я сменить тему.
Китаец внезапно улыбнулся. Чего-чего, а улыбки я от него совсем не ожидал. Тем более, после такого простого вопроса.
- Ай эм э стьюдент, - китаец продолжал улыбаться, - ай тич рашен литредже…
Китаец, оказывается, изучал русскую литературу.
- Ай тич литредже ту, - улыбнулся и я, подразумевая литраж того спиртного, что я пропустил сквозь себя за свою жизнь.
- О! – сказал китаец.
Вот тебе и «О!» Субъект никак не поддавался обработке. А мне, между тем, становилось все хуже.
- Ду ю ноу Толстой, Достоевский? – спросил я.
- Достоевский? – повторил китаец окончание моего вопроса.
- Йес. Карамазовы бразерс… бесы… демонс, короче.
- Демонс?
- Йес. Вери гуд бук.
- Ай донт ноу зис бук, - сказал китаец.
- Итс вери гуд бук! Ай эдвайс зис бук ту ю, энд… кэн ю гив ми тридцатник?
- Донт андестэнд…
- Фёти раблс, - я начинал уставать, в глазах поплыло, - тридцатник, - обреченно закончил я.
- Донт андестэнд…
Китаец оказался неприступной крепостью. Теперь я понимаю, почему их стена зовется Великой…
- Достоевский ис зе грэйт рашен райтер, - я начинал терять самообладание, а вместе с ним и сознание. Подошли Доктор с Ботаником.
- Бросай ты его, - сказал Доктор, - вы с ним уже полчаса треплетесь… он ни хрена не понимает.