Наши собственные
Шрифт:
Спокойно, сняв с себя передник и еще раз отряхнув платье, Лиля уверенно направилась к двери, ведущей в коридор.
– Halt!
– снова крикнул солдат и сделал шаг ей навстречу. Он, кажется, собирался ударить ее прикладом. И тут Лиля надменно вскинула голову, брезгливо посмотрела на солдата и сказала высокомерным тоном на безукоризненном немецком языке:
– Как вы смеете со мной так обращаться? Разве вы не знаете, кто я такая? Я расскажу обо всем господину Бруно, и он вас научит. Солдат должен немного думать. Откройте дверь!
Растерявшийся ефрейтор щелкнул каблуками и распахнул перед Лилей дверь. Девочка горделиво прошла мимо и гневно захлопнула дверь перед самым его носом. Фашист остался в пустой кухне.
Лиля прокралась в спальню. На другом конце комнаты дверь была широко открыта, она вела в игровую, где тоже были фашистские солдаты. Один из них стоял спиной к двери и мог каждую минуту обернуться, а единственное открытое окно спальни было совсем близко к этой злополучной двери.
И тут Лиля, забыв, что она "профессорская дочка" и "взрослая девушка", как самый заправский мальчишка залезла под кровать и на животе под койками стала осторожно продвигаться к окну. Не очень-то это было легко. Пыль, поднятая при разгроме, пух, покрывающий пол, щекотали ей горло, залепляли глаза. Царапины появились на щеках и на голой шее - то заденет лопнувшая пружина от кровати, то низко опустившаяся сетка. При каждом шорохе Лиля застывала, ткнувшись лицом в грязный, истоптанный пол. Еще осталась одна кровать, другая, а там и заветное окно. Под последней койкой Лиля замерла на минуту, осмотрелась и, рассчитав каждое движение, тихонько стала подниматься к подоконнику. А ведь довольно высоко! "Вот так тебе и надо... Не занималась физкультурой!.. Все мама говорила: "Вредно, вредно",доставала врачебные справки... а теперь вот это может погубить Сергея... Хорри и Гера играючи перемахнули бы через подоконник..." Но раздумывать некогда, и красиво или неуклюже, но Лиля перевалилась через подоконник и неловко упала на землю. Полежав немного, она слегка приподняла голову - два фашиста возились у двери погреба.
"Ага,- успела со злорадством подумать Лиля,- отбивают замок, думают, что в погребе есть чем поживиться.
Осторожно она отползла от дома, не смея подняться на ноги, доползла до длинного ряда смородинных кустов и тут, пригнувшись, побежала по направлению к лесу. На одно мгновенье ей показалось, что в густом кусте притаился какой-то мальчик. "Кто бы это? Кажется, Хорри",- но она сразу обо всем позабыла, торопясь к Сергею. На всякий случай, чтобы не навести фашистов на след, она сделала круг по лесу и только тогда, снова ползком, подобралась к порогу баньки.
29. Четверо
Бруно Шиллер посмотрел на часы.
– Уже проходило десять минут,- сказал он Тане.- Вы хотийте еще немного подумать, пожалуйста, я очень терпелив, но часы продолжают ходить.
Лейтенант сел на стул и заложил ногу на ногу. Он посмотрел на свой револьвер, прицелился в Таню, как будто примериваясь, и, добродушно усмехаясь, продолжал:
– Прелестно. Очень выйдет хорошо.
Юра как завороженный смотрел на револьвер. Губы его дрожали все больше и больше, и он все теснее прижимался к Тане.
– Не смотри на него,- шепнула Таня.
Юра с усилием оторвал глаза от револьвера и взглянул прямо перед собой. Там висел портрет Ленина. Лейтенант перехватил Юрин взгляд, нахмурился и резко крикнул:
– Не смотри туда!
Юра и Таня перевели взгляд на другую стенку. Там из золоченой рамы весело улыбался им Киров, окруженный ребятами, счастливыми ребятами с цветами в руках, веселыми, свободными, около которых никто не стоит с револьвером.
– Перестать смотреть!
– опять закричал лейтенант и топнул ногой. А на левой стене портрет маршала. Он смотрит требовательно и строго. Пятиконечная звезда сияет у него на груди. И двое ребят у стенки стали смирно, будто бойцы, принимающие присягу.
Бруно Шиллер совсем вышел из себя. Он подскочил к Тане и приставил дуло револьвера к ее виску.
– Довольно эти игрушки! Ты будешь сказать? Или я сейчас стреляй.
Смертный холодок шел от виска и расползался по всему телу, и ноги становились ватными и не хотели держать. Но Таня сказала заледеневшими губами:
– Не буду.
Девочка, моя девочка... Ты сама не знаешь, что ты ступила полудетскими своими ногами на ту страшную и славную дорогу, по которой пойдут тысячи и десятки советских детей. Рука в руку пройдут по этой дороге в бессмертие и наши дети из Краснодона.
И ты, Таня, стоишь сейчас в начале этой тропы, и мы ничем не можем тебе помочь.
Лейтенант неожиданно отошел от Тани и снова сел на стул.
– Я буду держать свои слова. Вам осталось еще десять минут. Десять минут вы можете думайт! Не сказайт мне нет.
Десять минут... Многое можно сделать в жизни за десять минут.
Можно совершить подвиг и можно предать друга; можно помочь упавшему и докончить многолетний труд и двинуть армию на мирную страну... Но как малы эти десять минут, когда сзади стена, перед тобою враг, а тебе только семнадцать лет и нужно приготовиться быть мужественной до конца!
А ведь мысли идут совсем не так, как ты хочешь. Пусть что-то надо решать, пусть рядом стоит смерть, а мысли скачут и о Юре и "прощай, мама", и о солнечном зайчике, и о ракетнице, ракетнице на столе... И снова о клумбе, пестрящей за открытым окном, и о том, что вот этого уже больше не увидишь, и о том, что на полу почему-то валяются счеты,- когда они упали?
И глаза рассеянно обводят комнату и останавливаются на окне, там жизнь, а из этой комнаты она уже уходит.
И вдруг Таня увидела, как в этом окне на мгновение появилась гибкая фигура Хорри; он перегнулся через подоконник и схватил со стола ракетницу. Таня с трудом подавила в себе крик, но Бруно Шиллер тоже увидел Хорри. Одним прыжком он подскочил к окну и выстрелил в бегущего мальчика. И солдат, стоящий у крыльца, еще не понимая, в чем дело, пускал очередь за очередью по кустам, сбивая пышные головки репейника...
И все же Хорри убежал. Они не убили его, как Костика-пастушонка. Они не поймали его, потому что через минуту в воздух взвилась красная ракета...
Лейтенант с проклятьем отскочил от окна, бросился к двери, забыв о детях, но на пороге обернулся и на ходу выстрелил в Таню.
Облако известки и пыли заволокло комнату, и Юра увидел, как Таня, медленно скользя по стене, упала на пол.
* * *
Лейтенант на крыльце отдавал быстрые приказания солдатам. Он понимал, что надо немедленно уходить отсюда, что ракета - это сигнал. Слово "партизан" уже внушало безотчетный ужас лейтенанту, да еще и здесь, в этом вековом, непроходимом русском лесу.
Бруно Шиллер созвал своих людей, на мгновение задумался ("не перестрелять ли всех, не поджечь ли дом?"), но, сообразив, что время идет, махнул рукой и потребовал лошадь. Сгрудившиеся вокруг него солдаты с ужасом смотрели на темный лес и на herr'а лейтенанта, который явно собирался бросить их одних в этом страшном месте. Денщик медленно-медленно подводил коня, и даже конь прядал ушами и нервничал.
Как только фашисты ушли из дому, Анна Матвеевна бросилась в столовую к Тане и Юре, а Василий Игнатьевич выскочил на крыльцо, взглянуть,- что с Хорри? За ним увязалась боявшаяся остаться без взрослых Катя.