Чтение онлайн

Сунильда была сестрой князя Руксоланов Буса Белояра, старого и верного союзника Германариха во всех его неисчислимых завоевательных походах. Несмотря на то, что Лебедь - такое имя она носила в своем родном городе Кияр - была невероятно красива и стройна, их брак носил скорее династический характер, призванный укрепить дружбу двух великих народов. Покорив половину континента, обратив в рабство народы галиндов, чуди, мери, мордвы, вандалов, языгов, тайфалов и многих других, названия которых он стер из памяти и истории Земли, Германарих не смог избавиться от одного комплекса, приобретенного в далеком детстве.

Великой империей, под натиском которой дрожали границы священного Рима, правил человек, которому в далеком детстве отказала в женской ласке простая рабыня. Во главе непобедимого стотысячного войска стоял полководец с глубоко ущербным эго, [152] с надломленной психикой, но в то же время наделенный железной волей и гением разрушителя. Владыка Готланда, [153] воздвигнувший на руинах Боспора [154] свою столицу Данпарстадир, в безумном гневе и ярости метался по каменным коридорам дворца.

Они стояли на коленях у подножия его трона, избитые, ободранные, с кровоточащими ссадинами и ранами, но не сломленные. И именно осознание этого факта лишало великого правителя последних капель здравого смысла и рассудка, порождало волну необузданного неконтролируемого гнева.

– Раздеть ее!
– глухо прорычал Германарих. Налитыми кровью глазами он наблюдал за тем, как с девушки срывают остатки одежды, итак превратившейся в лохмотья, а затем медленно встал с трона.
– Насиловать ее будет здесь, в тронном зале, вся стража по очереди и вместе. Насиловать непрерывно, в течение шести часов. На глазах у этого ублюдка, - кивок в сторону сына, - и всей придворной челяди.

– Но, владыка, - Мардигорд, склонившись к уху короля, попытался что-то прошептать, но звонкая оплеуха оборвала его речь, и визирь, схватившись рукой за правую щеку, попятился назад от трона.

– На закате этого недоноска оскопить и повестить на крепостной стене.
– Король перевел мутный взгляд на тонкий стан девушки.
– Сунильду же, после того как она сполна насытится любовью, протащить по камням на рыночную площадь и в присутствии всего города привязать к хвостам четырех диких кобылиц.
– Германарих устало встал с трона и, шатаясь, поплелся к потайной двери, ведущей в его личный кабинет.

– Как ты посмел меня перебить, Мардигорд?
– Великий гот хмуро смотрел на коленопреклоненного министра.

– Прости, повелитель.

– Теперь говори. Мы одни. Я спокоен и готов тебя выслушать.

– Твоя воля исполнена, и не мне указывать великому правителю на допущенные ошибки, тем более что исправлять их уже поздно.
– Несмотря на позу, выражавшую крайнюю степень покорности, в голосе придворного вельможи явно ощущалась обида от нанесенного оскорбления.

– Поясни. И можешь встать.

– Бус Белояр и князья Руксолани никогда не простят тебе нанесенного им оскорбления.

– Лебедь моя жена. Я вправе поступать с нею так, как мне угодно. И она сполна заслужила свою участь.

– Ты вправе был ее наказать или убить. Но, Великий, ты нанес публичное оскорбление княжне древнейшено арийского рода, стерпеть подобное унижение наши старые союзники не смогут.

– Руксолань слаба. Пришло время разрушить их святой град Кияр. Как союзники они меня больше не интересуют.

– Поход на антов [155] значительно ослабит нашу армию. Они прекрасные воины, и мы не просто лишимся верных многолетних союзников, но и понесем серьезный урон в этой войне. Ослабленное государство может стать легкой добычей для внешнего врага.

– Кто может угрожать Готланду? Зажравшийся и погрязший в разврате Рим? Империя, которая возводит на престол 14-летнего мальчишку-извращенца, искренне считающего себя мужской проституткой? Каждый народ достоин своего правителя, и Элагабал [156]– яркое тому подтверждение. Священная империя обречена, несмотря на мудрое прошлое правление Константина, [157] и мой карающий меч готов вскоре обрушится на жирные и масляные рожи самодовольных патрициев [158] и сенаторов.

– За уральскими хребтами собираются в орды племена хионитов. [159] Лазутчики доносят об очень крупных скоплениях гуннов.

– Кочевники, дикари? Не смеши меня, Мардигорд. Что могут эти плосколицые обезьяны противопоставить могучему войску Германариха?
– Король встал из-за рабочего стола.
– Готовь войско к войне с антами, мы нападем сами. Я же хочу насладиться редким и сладостным зрелищем.

Доску из-под ступней сына Германарих выбил собственной ногой и равнодушно наблюдал за краткосрочной агонией корчившегося в судорогах тела со сломанными шейными позвонками. Моча, смешанная с кровью, капала на мостовую из кровавой раны, оставшейся на месте оторванных гениталий. А по грязной каменной площади, лежащей у ног грозного правителя, уже тащили обезумевшую от боли и унижения, растерзанную сотнями стражников, но еще живую Сунильду. В помутневших голубых глазах отражались бегущие облака, уже окрашенные в багровые тона заходящим солнцем. Жуткий последний крик боли разрываемой на части арийской княжны был поглощен ревом обезумевшей от вида крови и дымящихся внутренностей толпы. Народ славил своего вождя, своего предводителя, своего кумира и идола - великого Германариха.

В далекие студенческие годы Стасу довелось с группой студентов-скалолазов побывать на лыжных курортах Домбая. [160] С тех самых юношеских лет у него возникла любовь к Кавказу, к гордой красоте покрытых снегом вершин, к невероятному контрасту окружающей природы. Субтропики в горных долинах сменялись густыми сосновыми лесами и альпийскими лугами по мере подъема, а после и вовсе переходили в голые каменные склоны. Высочайшие вершины были покрыты белыми шапками снега до самой поздней весны. Многочисленные ущелья прорезаны стремительными водными потоками и грохочущими водопадами. Монотонная непрерывная работа ветра и воды создала причудливые скальные образы, застывшие каменными изваяниями на пустынных отрогах Северного Кавказа.

До времен того знакомого по восторженным юношеским ощущениям Кавказа планете еще предстояло прожить шестнадцать веков. А сейчас Стас бодрой походкой передвигался по извилистой горной дороге в четвертом веке нашей эры. И все же горы менее подвержены изменениям, чем леса и поля, их незыблемость и монументальность могли успешно соперничать и противостоять самому великому разрушителю Земли - времени. Была середина марта, и на высоте в полторы тысячи метров еще лежал плотный слой снега, а белая двуглавая вершина Эльбруса еле просматривалась в пелене низко плывущих облаков.