Чтение онлайн

–  Сомневаюсь. Зато моя бабушка Пепита всю жизнь помнила разные истории и постоянно их рассказывала. Одна из них про вашу церковь.

–  Не может быть! А что именно?

–  Она рассказывала, что в церкви хранится средневековая скульптура святого Улофа.

Пастор удовлетворенно кивнул.

–  Да, это бесценная, удивительная скульптура,- начал он,- примечательна она тем…

–  Я знаю,- перебил его Эдуард, словно нетерпеливый школьник.- Она примечательна тем, что изображает не шведского святого, а норвежского. Раньше его почитали только в Нидаросе, в Тронхейме. Но голпы монахов и других странников конными или пешими тянулись туда из более южных мест. Скульптура в вашей церкви доказывает, что путь их лежал через пустоши вокруг Лубергсхют-тана. Пепита весьма проникновенно живописала, какие муки им приходилось терпеть в ваших лесах.

–  Подумать только!
– воскликнул пастор.- И это в Латинской Америке! А что она еще вспоминала?

–  Она рассказывала о господской усадьбе в Лубергсхюттане. О книгах и картинах, о том, что она уехала оттуда, не претендуя на это богатство. Но думаю, Франс

Эрик выплатил своей мачехе и ее сыну их долю. Именно эти деньги и помогли ей с инженером Хамбрасом уехать в Венесуэлу и там обосноваться.

–  Похоже на правду,- согласился пастор.- Как раз тогда Франс Эрик получил миллионное наследство от своей почти столетней бабушки и, по его словам, все до

последнего эре вложил в производство, результат не замедлил сказаться.

–  Однако кое-какие драгоценности Пепита все-таки увезла,- продолжал Эдуард.- Например, этот медальон. Она его обожала, называла Францискиным и считала, что он приносит удачу. Поэтому, когда у отца появился золотой скорпион, она подарила ему медальон в качестве футляра для амулета.

–  Я вижу, она не забыла Луберг.схюттан. А какие-нибудь связи с родиной у нее сохранялись?

–  Ей было не до того. Они постоянно переезжали с места на место. При этом она всегда жила в тревоге за отца. Перед смертью она мне сказала: «Береги медальон. Отвези его на родину, к Франциске и святому Улофу. Мне не следовало забирать его из Швеции».

–  Сделанного не воротишь,- проговорил пастор.- Благодарю за беседу. Ну, пойду, иначе я тут задохнусь от твоего дыма.

–  Разве здесь накурено?

–  Тебе тоже ничего не стоит отравиться угарным газом,- предупредил пастор.- У тебя нарушено обоняние. Как ты обходишься без сигарет во время дежурства в больнице?

–  В помещении для медицинского персонала курить не запрещают. И в Дании тоже…

–  Да, кстати. Зря ты сегодня так обидел Мирьям.

–  Это она меня обидела.

–  А вчера? Когда ты на кухне разглагольствовал о своей нищете и богатой наследнице. Разве это было необходимо?

–  Но это правда. Вчера это была еще правда.

–  Такой уж ты правдолюбец? Знаешь, как говорят у нас в Смоланде?
– Взявшись за ручку двери, пастор Люнден медленно и отчетливо произнес: - С чертом дело имеют дважды-когда выбирают пастора и когда делят наследство.

Эдуард разделся, натянул черную пижаму и отправился в ванную. Проглотив две таблетки снотворного, он вернулся в уютную, но прокуренную комнату.

–  Один гость ушел, другой пришел. Что тебе нужно?

–  А как ты думаешь?

–  Никаких ссор,- отрезал он.- На сегодня хватит. Мирьям поднялась с кровати и подошла к нему так близко, что ее белокурые волосы защекотали ему лоб, а шелковая сорочка коснулась его тела.

–  Я хочу знать,- прошептала Мирьям, губы ее приходились на несколько сантиметров выше его уха.- Я хочу знать все о медальоне, об амулете…

–  Только не сегодня!

Резким движением Эдуард оттолкнул ее, и она отлетела к кафельной печи.

–  Для меня это важно, слышишь? Для нас обоих важно,- процедила Мирьям сквозь зубы.- Так или иначе, ты все время обманывал меня, скрывая свои истинные

намерения. А я не люблю, когда меня обманывают и используют для своих целей.

–  Господи, Мирьям, давай выясним отношения в другой раз, а то я уже принял две таблетки снотворного. Чего я не люблю, так это когда в час ночи меня допрашивают о моих истинных намерениях.

–  Ну, нет, так легко ты от меня не отделаешься! Какого черта ты до сих пор прятал свой медальон? Боялся обнаружить, что мы с тобой фактически родственники?

Молчание Эдуарда вдохновило Мирьям на новую тираду:

–  А Альберта! Бедная старуха думала-гадала, написала в феврале новое завещание. Зря беспокоилась. Если б ты на крещенье, когда был здесь впервые, назвал свое истинное имя. Или…- Пальцы Мирьям скользнули по шнурку вьюшки.- Или ты все-таки открылся ей, только в другой раз?

–  В другой раз я ее не видел,- сухо ответил Эдуард.

–  А на пасху?
– намекнула Мирьям.- Вечером в понедельник? Когда я ждала тебя у «Трех старушек»? Молчишь? Как прикажешь понимать, что…

Эдуард Амбрас распахнул дверь спальни.

–  Я принципиально не отвечаю на оскорбительные намеки. Сделай милость, иди отсюда, пока я тебе не врезал.

Выкурив последнюю сигарету, он растянулся на постели Альберты, погасил лампу и мгновенно уснул.

На рассвете он спал беспробудным сном. И не слышал, как щелкнула дверь, не слышал шагов, приглушенных мягким ковром.

Не видел руку, схватившую медальон, оставленный на ночном столике.

Блеснул золотой скорпион.

Он крепко спал и не почувствовал боли от укола, когда ему в шейную вену вонзилась смертоносная игла.

Амулет, которому он доверил свою жизнь, погубил его.

В понедельник утром черный «мерседес» комиссара Вийка возвращался в Стокгольм. День был серый, и в воздухе висела изморось, правда, ветер стих, и комиссар больше не опасался, что добротную виллу его матери затопит водой.

Город отделался сравнительно легко, зато в других местах стихийное бедствие нанесло большой ущерб. Озимые были уничтожены, весенний сев задерживался. Затопленные предприятия остановили работу, на муниципалитет свалились огромные непредвиденные расходы по эвакуации шахт, починке насосных станций и плотин, строительству новых дорог и мостов. В полной беспомощности люди смотрели, как неуправляемая сила прямо на глазах разрушает их дома.