Наследники
Шрифт:
— Не может быть! — воскликнул ошеломленный Климов.
— Честное слово! — смеялся Лелюх, потешаясь над замполитом, который, казалось, готов был расплакаться — таким жалким и растерянным был его вид. — Я ведь и фигуры-то не мог расставить. Потому и попросил тебя! Эх ты, шахматист! Ну не огорчайся! Бывает. Вот и Мария Васильевна с обедом подоспела!
Через полчаса Лелюх уже шагал по плацу, окруженному казармами.
Был обеденный час. Старшины и помкомвзводы вели своих солдат в столовую. Слышалось:
— На месте!
— Взять ногу!
— Запевай!
— Левое плечо вперед!
— Справа по одному заходи!
— Разговорчики!
Картина обеденного часа была бы, однако, неполной, если б не опоздал в строй вон тот шустрый ефрейтор, который уже перед самым входом в столовую хотел незаметно пристроиться сзади, но это ему не удалось, и вот он теперь стоит перед грозным старшиной, потупя взор, покорно и безропотно ожидая возмездия…
В первых шеренгах шагали саженного роста краснолицые здоровяки из числа тех, кто за завтраком, обедом и ужином вечно просит добавки и кто скорее согласился бы с опозданием родиться, чем опоздать в столовую.
Путь из казармы до столовой невелик, но солдаты умудрялись все же спеть строевую песню. Если песня длинная, то старшина специально затягивал время тем, что отдавал команду: «На месте!» И солдаты, громя коваными сапожищами дорожку, не сходя с места, долго еще оглашают окрестность усердными глотками.
Как-то вечером, перед отбоем, старшина Добудько объявил солдатам:
— Завтра, хлопцы, мы побачимо з вами солнце.
Солдаты заволновались. Кто-то крикнул даже «ура!», а Иван Сыч радостно присвистнул. Давно уже не видели они солнышка, надолго повисла над ними непривычная полярная ночь. Разве только командир полка мог быть довольным: где-где, а уж тут-то можно было подготовить солдат к ночным действиям! В безоблачную пору луна круглыми сутками висит над их головами. Огромная, багрово-кровяная, словно раскаленная и расплющенная, глядит она на стоящего часовым солдатика своим бесстрастным, холодным оком, усиливая знобящее чувство одиночества, рождая почти физическое ощущение края земли, откуда уже никогда не выбраться и не вернуться в ласковые родимые места. И так проходит день, два, три… Неделя, месяц.
А над тобой: — холодный, сияющий, багровый щит луны… И где тут день и где тут ночь — не поймешь. Лишь изредка в это суровое однообразие вторгается нечто совершенно необычайное, когда все вдруг оживляются и потом еще долго несут на своих лицах отражение праздничного явления природы: внезапно на небе появляются белые разорванные облачка. Их набегает откуда-то все больше и больше и вот уже все небо, будто розово-белой рябью, покрывается этими облачками. Солдаты начинают невольно прислушиваться, не стучат ли где зенитки, не забрел ли из-за пролива чужой самолет. Но нет, тихо вокруг, ночь молчит. Лишь время от времени эту тишину нарушает глухой гул лопающейся от мороза земли. И тогда кто-нибудь из здешних старожилов пояснит:
— Что вы рты разинули? Разве не слышали про северное сияние?
И молодые солдаты с усилившимся любопытством начинали наблюдать за небом, вспоминали про свою школу, про светлый класс в ней, про учительницу географии, а заодно и обо всем том, что пришлось на время оставить там, за тысячи верст от этой холодной земли.
…А вот теперь Добудько предупредил о солнечном восходе. Мало кто уснул в эту ночь. А утром быстрее обычного все выбежали из казармы.
— Где, где же солнце? — нетерпеливо спрашивали старшину.
— А вы на сопку, на сопку, хлопцы, гляньте! — посоветовал Добудько.
На вершине высившейся неподалеку сопки уже робко дрожали первые солнечные блики. И вдруг вслед за ними выглянул краешек ослепительно яркого солнца и, как бы подразнив людей, скорехонько скрылся. Лица солдат, до этого парадно сиявшие, вмиг поскучнели: солнце появилось не больше чем на одну-две минуты.
— Ничего, хлопцы. Завтра опять побачимо. Это уж точно! — успокоил Добудько солдат.
В выходной день Иван Сыч и Петенька Рябов собрались опять навестить Селивана. Старшина Добудько, оформлявший увольнительные записки, сунул в руку Петеньки литровую бутылку.
— Скажите, от меня.
— Молоко? Настоящее? Не сухое? — дивился Петенька, вертя бутылку и глядя на Добудьку, как на мага-волшебника. — Откуда это тут, на краю света? А может, оленье?
— Обыкновенное, коровье. Жинка утром надоила, — ответил старшина с превеликой гордостью. — Приходите сегодня ко мне, и вас угощу, — пригласил он. — Договорились? Добре.
— Спасибо, товарищ старшина! — поблагодарил растроганный Петенька. — Обязательно зайдем на обратном пути!
Громоздкин поправлялся. Обрадованный приходом друзей и подарком старшины Добудьки, он с жадностью, удивившей Сыча и Петеньку, расспрашивал о ротных и полковых делах, в том числе и о таких мелочах, которые Петеньке и Ивану Сычу казались уж вовсе нестоящими.
— А майор Шелушенков жив и здоров! — сообщил вдруг Сыч и испугался, не зная, правильно ли сделал, что заговорил сейчас об этом.
Но Громоздкину уже было известно, что с майором ничего страшного не случилось.
— А вы знаете, ребята… Он ведь ко мне сюда приходил.
— Кто? Майор?
— Угу… И принес вот это. — Селиван наклонился и достал из тумбочки книгу.
— «Повесть о настоящем человеке», — прочел Петенька на обложке. — Здорово! А о чем вы с ним разговаривали?
— Да почти что ни о чем. Пожелал скорого выздоровления.
— И все?
— И все.
После третьего предупреждения дежурной сестры они собрались уходить. Селиван вытащил из-под подушки конверт и передал Рябову.
— Отправьте…
— Настеньке?
— Ей.
— Первое? — спросил Рябов.
— Ага.
— С ума сойти!.. Моя мама умрет, если не получит от меня хотя бы одной весточки за неделю. Я ее знаю. А тут — первое! Да ты что, Селиван, сдурел? Как же можно так? Знаешь, что я тебе скажу… Если Настенька выйдет там замуж, она будет права…
— Типун тебе на язык! — Темные глаза Селивана заблестели.
Узнав, что Петенька и Сыч собираются зайти к старшине, Громоздкин горячо попросил:
— Передайте ему большой, большой привет!
Рябов и Сыч ушли.
По дороге Петенька сказал Ивану:
— Помнишь, Ваня, как Селиван мечтал о подвиге? А вот совершил подвиг и даже не заметил как. Странно получается!
Утром Настенька уехала в МТС и вернулась только к вечеру. Возле избы не увидела кучи хвороста, с осени сложенного около плетня, и удивилась: куда бы он мог деться? Неужели лесник увез? Но этого не могло быть — он же сам разрешил. Так куда же все-таки девался хворост?