Наследники
Шрифт:
Как и предполагалось, этот номер получил самую высокую оценку жюри и был включен в программу смотра полковой художественной самодеятельности, который будет проводиться в масштабе армии.
Однако, как бы ни были хороши выступления Агафонова и лейтенанта Ершова, они все же не могли изменить общего результата: третьей роте пришлось примириться с последним местом. Это опечалило всех. К тому же возникло опасение за гармониста.
— Заберут у нас его в ансамбль, — сказал Ершов, особенно близко к сердцу принявший неудачу роты. — Вспомните, товарищ подполковник, столько таких вот талантливых ребят у нас уже утянули.
— Что поделаешь, Ершик? Большим талантам — большое плавание. Так ведь?
— Так-то оно так. Да жалко! — сказал лейтенант и вдруг спросил обиженно: — А почему, товарищ подполковник, вы нашу роту на последнее место определили?
— Потому что она сама этого захотела, — улыбнулся Климов. — Подтянуться нужно, товарищ лейтенант. Лучшая рота в батальоне по боевой и политической подготовке, а вот с самодеятельностью плоховато. Нужно, нужно подтянуться!
— Треба! Это уж точно! Только… — заговорил было Добудько, но сразу же умолк.
Провал некоторых, например сольных, номеров старшина объяснял недостаточной подготовленностью публики, а также тем, что рота выступала позже всех, когда и слушатели, и члены жюри были сильно утомлены и в большей мере утратили объективность в оценке выступлений. Но из педагогических соображений Добудько не стал говорить о своих предположениях ни Петеньке Рябову, ни Сычу, ни другим участникам самодеятельного коллектива: чего доброго, еще зазнаются.
После смотра Климов решил походить по казармам. Уже перед самым отбоем заглянул он и в третью роту.
— Дежурный, на выход! — крикнул дневальный, увидев входившего подполковника, и приготовился было скомандовать: «Рота, смирно!», но Климов остановил его рукой и тихо сказал:
— Вольно, вольно.
Поздоровавшись с солдатами, он пошел вдоль коек.
На некоторых кроватях висели какие-то деревянные бирочки. Климов наклонился к одной и прочел:
«Здесь спит отличник ефрейтор Антипенко».
По соседству стояла койка отличника боевой и политической подготовки сержанта Ануфриева, о чем свидетельствовала такая же надпись.
Климов пожал плечами.
— Что это у вас за эпитафии? — спросил он у сопровождающего его лейтенанта Ершова, указывая на дощечки.
— Отличников прославляем, товарищ подполковник! — с радостью доложил Ершов, явно рассчитывавший на похвалу.
— Это ты, Андрюша, придумал? — тихо, чтобы не слышали солдаты, спросил Климов.
— Я, товарищ подполковник! — с готовностью подтвердил Ершов. — Ведь здорово, а? Майор Шелушенков одобрил, когда еще был в нашем полку.
— Сегодня же сорвите эту чепуху! — тихо, но твердо сказал обескураженному офицеру Климов. — У вас, Ершов, с Шелушенковым, в общем-то, хорошая была мысль — поднимать на щит отличников. Хорошая, ничего не скажешь! А вышло что? Глупость вышла, злая насмешка над отличниками, вот что!.. Думать, товарищи дорогие, нужно. Полезное это занятие — думать. Уверяю вас! — Перехватив печальный взгляд неукротимого в своей любви к полку Ершова, Климов сразу же подобрел, простодушно улыбнулся и продолжал уже отечески ласково: — Надеюсь, вы уже прочли отчетный доклад Двадцатому съезду?
— Прочел, — ответил малость повеселевший Ершов.
— Ну что?
— Как бы вам сказать?.. Много еще думать над этим нужно.
Пока Климов и Ершов говорили, к ним подошел, неся в пригоршне сорванные бирки, старшина роты.
— Собирайтесь, товарищ Добудько. Я вас довезу до поселка. А ты тоже марш в общежитие! — Замполит строго посмотрел на Ершова.
— Разве его выпроводишь? — пожаловался Добудько. — Вин день и ночь в казарме пропадает. Точно! Беда с ним, товарищ подполковник. Женить, говорю, Андрюшку треба. А то фельдшерица Оленька все глаза проплакала за ним. Влюбив ее в себя, а жениться не хочет…
— Что же это ты? — еще строже посмотрел на возмужавшего «сына полка» замполит. — Смотри у меня, Ершище, а то я сам на ней женюсь.
— Вы ведь женатый! — засмеялся Ершов.
— Так за Мачильского выдадим Ольгу! Видал, какие у него усики да бакенбарды! Он уже давно возле нее увивается. Так что ты, Ерш Сомович, можешь остаться с носом. Учти это! Ну будь здоров!
Глава седьмая
Поход
Возвращение Селивана Громоздкина в роту совпало с новым учением. На этот раз подразделения совершали сорокакилометровый ночной марш без боевых машин и тяжелого оружия. Проверить физическую выносливость солдат в длительном походе по сильнопересеченной местности в условиях суровой полярной зимы — такова была основная цель марша. Пушки, крупнокалиберные минометы и гранатометы, бронетранспортеры, автомобили и танки стояли в парке, а минометчики, артиллеристы, гранатометчики, шоферы и механики-водители шагали в одном строю со стрелками и пулеметчиками.
Походным порядком шли радисты, телефонисты, санитары, свободные от нарядов повара и другие солдаты хозяйственных служб. Полковник Лелюх приказал, чтобы в казарме оставалось минимальное количество людей.
Командир взвода лейтенант Ершов посоветовал Громоздкину находиться в распоряжении дежурного, учитывая, что солдат после болезни еще недостаточно окреп и едва ли выдержит длительный марш.
Однако Селиван запротестовал:
— Скоро инспекторская, товарищ лейтенант. Должен же я испробовать свои силы. Дойду, кровь из носу, а дойду! — горячо говорил он.
— Ну хорошо, — согласился Ершов. — Только без «крови из носу»…
— Слушаюсь! — гаркнул Громоздкин, становясь в строй.
Солдаты смазали лица тюленьим жиром.
— Снять валенки! — скомандовал старшина Добудько. И когда солдаты исполнили его команду, принялся тщательно проверять, как они навернули портянки.
Результаты проверки, видимо, удовлетворили Добудьку, потому что он тут же подал новую команду:
— Расстегнуть брючные ремни!
Солдаты, смущенно сопя и посмеиваясь, отпустили ремни и расстегнули пуговицы на шароварах. А Добудько шел вдоль строя и невозмутимо, бесстрастно проверял, все ли они заправились так, чтобы не обморозиться. И тут оказалось все в порядке.
— Подтянуть ремни! — скомандовал старшина и пошел доложить командиру роты о готовности солдат к походу.
В час ночи полк оставил казармы.
По колонне передали:
— Можно петь!
И сразу же перекатом, из конца в конец, понеслось — сначала отчетливо, потом все глуше и протяжнее, пока совсем не угасло, как бы замерзнув на лету, подобно птице в лютую стужу:
— Рота, запевай!
— Батарея, запевай!
— Запе-э-э-вай!
— …ва-а-а-ай!
— …а-а-а-а-а…