Наследство
Шрифт:
Алекс все же заскочил домой переодеться. Тихо, чтобы не разбудить родителей, прокрался мимо их спальни, из которой доносилось мерное похрапывание отца, в свою комнату. На стареньком телефонном аппарате белела укоризненным бельмом криво приляпанная бумажка. Твердые размашистые буквы, столь же строгие и безапелляционные, как и набросавший их отец, складываясь в слова, напоминали о существовании в жизни Алекса иной женщины, единственной, с которой ему предстояло связать судьбу.
«Было бы неплохо, если бы ты иногда ночевал дома», – гласило послание. Это было плохим знаком. У отца не было склонности к писательской деятельности, и, если уж он выбрал подобную форму общения, значит, Алекс и впрямь где-то перегнул палку. Но сейчас ему не хотелось думать ни об отцовском гневе, ни тем более о неотвратимом приближении давно маячившего на его горизонте призрачным парусом грядущего супружества.
– Идите вы все к черту, – процедил сквозь зубы Алекс и, отодрав бумажку от телефона, скомкал и швырнул за диван.
Мрачный Али ковырялся в стойке с напитками.
– Представляешь, всего на пять минут отлучился – и пропали три бутылки водки! И какая сволочь пьет водку с утра? При немцах такого не было… А тебя вчера вечером где носило? Босс был злой как собака.
Алекс молчал как глухонемой. Раздражение на лице друга сменилось плохо скрываемым любопытством.
– Неужто со своей недотрогой поладил?
Получив отрицательный ответ, Али разочарованно вздохнул:
– Ну, это вовсе не простительно. Смотаться с работы, навлечь на свою задницу гнев руководства, ни хрена не получив взамен. Теряешь квалификацию, друг мой. Кто же вам помешал на сей раз? Мифический муж?
– Отвали, а?
– Ладно. – Поджав губы, бармен с невозмутимым видом принялся протирать бокал.
– На нем дыра скоро будет, – сказал Алекс.
– Чистота – залог успеха, – парировал Али. – Морочь голову девчонкам, а не мне.
Алекс ударил кулаком по столу так, что звякнули ложечки, а Али от неожиданности едва не выронил бокал.
– Спятил?! – возмутился бармен.
– Она все время думает о нем, понимаешь? А я – только о ней, черт бы ее побрал… Может, я и впрямь свихнулся?
– Перестань! Тебе просто надо переключиться. Найди девочку погорячее…
– «Просто». Послушать, так все так просто… Только отчего бывает тошно, хоть в петлю лезь? Сегодня ночью я так и сделал.
– Ну и что?
– Дерьмово. Трахаешь одну – думаешь о другой. Чувствуешь себя извращенцем.
– М-да… Тяжелый случай… – Али задумчиво почесал себя за ухом соломинкой для коктейля. – У меня было нечто подобное. В далеком детстве. В шестнадцать или семнадцать… Та девчонка жила по соседству. Каждое утро мы ходили в школу. По одной дороге. Помню, у девчонки в волосах был огромный белый бант… Я тащился позади, таращился на этот бант и умирал от желания заговорить… Но так и не решился…
Прошу вас, мадам… – Бармен протянул мороженое подошедшей тетке, обремененной тремя подбородками и двумя кудрявыми близняшками, затеявшими возню около стойки и не обращавшими ни малейшего внимания на материнские оклики.
– Ну и чем все закончилось? – поинтересовался Алекс, когда перепачканная мороженым дружная семейка удалилась в направлении бассейна.
– Да ничем… – разведя руками, вздохнул бармен. – Ее выдали замуж, даже не дожидаясь окончания школы. За богатого хрыча, лет на тридцать старше. Они укатили в Стамбул. Мы случайно встретились через четыре года. У нее уже было трое детей. Я с трудом ее узнал. Поверишь, ее задница стала размером с эту стойку! Она перекрасилась в блондинку и, можешь представить, завязала такой же огромный белый бант… В жизни не видел более отвратительного зрелища. – Али шумно вздохнул. – Но тогда, в шестнадцать—семнадцать, она казалась мне совершенством… Так-то, старик… Время – лучший лекарь. И самый безжалостный… Скоро твоя русская мадам уедет, и все забудется, словно и не было вовсе.
– Наверно, ты прав, – усмехнулся Алекс. – Но почему-то у меня такое чувство, что, проводив ее, я потеряю что-то очень важное в жизни…
– Надеюсь, не работу, – озабоченно заметил Али.
– Не каркай, – попросил Алекс. – Мне и так с утра весело… Мой старик меня достает.
– А ты думал, он век будет тебя тянуть?
– Тебе хорошо рассуждать, – возразил Алекс, – У тебя братьев-сестер чертова куча. Всех пилить – язык устанет. Пока до тебя очередь дойдет…
– Угу, – мотнул головой Али. – И от такой хорошей жизни я снимаю свой клоповник, выкидываю каждый месяц по двести марок и сам себе стираю и глажу эти проклятые рубахи. Нет, друг мой, что-то одно: или свобода и независимость, или родительское крылышко. Выбирай. А чтобы на кактус сесть и задницу не наколоть – такого не бывает.
Худшие опасения друга подтвердились. Через час появился сияющий, как свежевычищенный башмак, Мустафа и объявил, что босс вызывает Алекса «на ковер».
– Накаркал, – с досадой заметил тот, проходя мимо бара.
– Нет, вы только послушайте! – воздел руки к небу Али. – Я целую неделю пытаюсь вразумить этого отрока, и вот она – черная неблагодарность! – Но, разглядев крайнюю озабоченность на лице друга, посерьезнел: – Может, обойдется. Скажи, что у тебя, например, живот скрутило…
– Ну да. И два часа до окончания рабочего дня я провел в сортире, – хмыкнул Алекс. – Спасибо за совет. Но я уж сам как-нибудь выкручусь.
Между деревьев мелькнула злорадная физиономия Мустафы Офенди.
Всякий раз, приближаясь к кабинету управляющего, Алекс, помимо воли, ощущал предательскую слабость в коленях.
– У себя? – спросил он шепотом у томной секретарши Фериде, с озабоченным видом перебиравшей какие-то бумажки, и, получив утвердительный ответ, приоткрыл дверь, протискиваясь в щель.
– Господин Касли, вы меня вызывали?
В святая святых не было ничего, что могло бы, даже случайно, отвлечь внимание посетителя от цели визита, а хозяина – от неусыпной заботы о благе и процветании отеля. Исключение могли составить большой фикус в деревянной кадке на полу да эстамп на стене, выразительный, как глаза дохлого окуня. Все же остальное, чему дозволялось служить гостиничному бизнесу – громадный письменный стол и строгие шкафы из тяжеловесного дуба, пара стульев и ручной работы ковер на полу, сглатывающий шум шагов, – являло причудливую смесь аскетизма и респектабельности.