Чтение онлайн

Мира

Год назад казалось, что я знаю смысл значения словосочетания «тяжелые взгляды». Год назад казалось, что я слышала и смирилась со всеми ругательствами и обидными словами, что бросали мне в спину.

Нет. Эта жизнь ещё способна меня удивлять, а жестокость людей оказывается куда масштабнее. Она не знает границ. Да и злые языки, на деле, длиннее, чем кажутся.

— Мам, пап, пожалуйста, ничего не надо. Я справлюсь, — уверяю родителей, помогающих перевести наши с сыном вещи на первое время.

Чемодан и несколько сумок находят пристанище в чужой широкой прихожей. Я была здесь всего несколько раз вместе с Мишей и с присутствием кого-то из родителей. Я знаю расположение комнат, но также, здесь мне всё незнакомо. Мелочи, запахи, где и чему нужное место… Эта квартира словно отель. Озерцов не любил фотографии. В этих интерьерах нет ни одной идентификации его присутствия. Чистота и порядок. Словно здесь и не жили особо… Так, изредка ночевали.

И только детская навевает какой-то уют. Тот человек, что связал со мной свою жизнь, явно хотел детей и действительно их планировал.

— Давай я останусь, — настаивает мама, осматриваясь по сторонам, будто ищет присутствие несостоявшегося зятя. Хмурится. Считывает меня. Видит колебания: падения, взлёты. Я…

Стараюсь не думать о лишнем. Уверяю родителей, что следую исполнению прежнего плана: переезжаю туда, где для нас с сыном уже всё подготовлено. И умалчиваю тот факт, что мне не важно, где быть. Эти дни везде покажутся Адом. Я — виновница его смерти и именно мне необходимо с этим смириться.

Лучше уж не мелькать ни у кого перед глазами. Проще одной и с сыном. Без лишних разговоров, слёз и переживаний.

— Это её выбор, — становится на мою сторону папа. — Да и не последние люди в городе очень советовали мне оставить её здесь, хоть под какой-то охраной, — объясняет больше в сторону мамы. — Квартира новая, оснащённая. Комплекс под наблюдением, так же как и все входы и выходы.

— Всё хорошо, — заверяют обоих. — Мы с Женечкой приедем завтра с утра. Церковь и отпевание Михаила в обед. Мне надо побыть одной, мам. Завтра опять начнутся допросы.

Папа кивает. Завтра и его начнут пытать тоже. Весь город уже судачит о громком убийстве зятя Романа Николаевича Ветрова. Папе неустанно названивают, выражают сочувствие. И наоборот: весь город уже обмусоливает во всю тот факт, что Озерцов был бы жив, не спутайся со шлюхой Ветровой.

Два лагеря. Якобы. Состоящие из одних и тех же людей. Два мнения. На одну и ту же фамилию. Одно обоюдное лицемерие.

— Простите меня, — адресую родителям запоздало. Усталый сын давно прижался к груди. Обнял меня своими крепкими ручками.

— Звони в случае первой необходимости, — чеканит папа, кивая маме в сторону выхода.

Она нехотя исполняет, осматривается по сторонам, ища призраков, которых нет и в помине. Когда-то именно этому учил меня тот, кого всё это время ждала и любила. Так ли это на самом деле? Существуют ли эти прозрачные и бестелесные?

— Будь аккуратна, дочь, — обнимает у выхода папа. — Береги сына.

— Спасибо, — жму к себе хрупкое тельце. Замыкаю за ними замок. Мама ещё порывается что-то сказать, но папа толерантно её уводит. А я выдыхаю лишь спустя десять минут. Иду в детскую и намереваюсь остаться там с сыном. Жить. Как минимум первое время.

Тень. Она движется к нам из коридора. Замечаю её, уложив сына в новую кроватку. Сжимаю зубы, осматриваюсь в поисках какой-то защиты, а ноги так и прирастают к полу. Лишь закрываю корпусом тела ребенка, как будто это способно помешать чему-либо.

Не дышу, наблюдая на пороге появление темной мужской фигуры.

— Ветерок, молчи, — выводит родной тихий голос, спасая меня от громкого, истеричного крика. — Ты умница, — уверяет он мягко. — Вам лучше быть здесь. Завтра начнутся облавы.

— Как ты…? — единственное на что способна, сжимая деревянную перекладину до белых костяшек. Сердце выпрыгивает из груди от испуга. Голову пронизывают тысячи игл. Если он смог, значит и кто-то ещё. Также бесшумно.

— Снял квартиру в соседнем подъезде, — описывает он буднично, подбираясь ко мне маленькими шажками. — Чердак не охраняется, замки хлипкие. Вход-выход не мелькаю на камеры. Спецслужбы пасут твой подъезд. Остальные вне надобности.

Жмурюсь и злюсь. Накрываю глаза руками.

— Я сейчас не понимаю и половины того, что ты говоришь. Тебя же… ищут?

— Давно бы нашли, если бы было необходимо, — усмехается с толикой грусти.

Он утыкает меня в свою грудь. Обнимает. Целует в виски. Уточняет:

— Мирочка, ты прочитала?

— Два. Больше не смогла, — выдыхаю, а головная боль накрывает очередным приступом.

— Я расскажу тебе, что в остальных, — шепчет он, ловко подбирая меня на свои руки. Прижимаюсь, привычно, а совесть разрывает виски ещё больше, орёт благим матом и не думает затыкаться. Его сердце, совсем рядом с моим, стучит громко-громко, а то, что он разорвал на куски… Господи! Мотаю головой, разгоняя кровавые мысли. Чувствую, что он всё ещё стоит и смотрит на сына. Обнимаю за шею руками и жмусь так крепко, чтобы вообще лишить себя возможности думать. Дышу, часто и много. Запахом от которого впору давно задохнуться.

— Нам надо поговорить, — пытается отрезвить меня родной голос.

— Не сегодня. Пожалуйста…, — прошу, изменяя всем своим принципам. — Завтра похороны. У меня… Голова идёт кругом.

— Уложу тебя спать, — шепчет, разворачиваясь в сторону выхода. Протестую, а он уверяет серьёзностью: — Здесь ты не выспишься. В соседней комнате большая кровать. Я разберусь, — пресекает аргументы, в пользу кормления и частых просыпаний сына. — В крайнем случае принесу. Мне всё равно не уснуть до утра. Надо обыскать весь дом и прикрепить новые улики к грядущему делу.