Чтение онлайн

Мне нравилось танцевать в «Стрекозе», и втайне я лелеяла мысль пробиться в основной состав: таких брали на гастроли в Чехословакию или другую Польшу. О, райское изобилие Восточной Европы — как же смущало оно маленьких танцорок из ДК, упрятанных в клетчатые пальто и сапоги с металлическими «молниями»! Наш Николаевск был закрытым мегаполисом: благодаря военным статям Трансмаша иностранцев не впускали в пределы города, а николаевцев не выпускали за его пределы — исключением была привилегированная каста, узенькая молчаливая прослойка. Мы не представляли себе, что такое иностранцы, и даже после того, как городские ворота раскрылись, а Трансмаш заключил выгодный международный контракт, горожане шарахались от иноземных улыбок и ярких курточек.

Но дети из ДК, которые красиво танцевали или пели в ансамбле политической песни, еще в советские времена регулярно покидали Николаевск; они гастролировали за рубежом и привозили импортные сапоги.

Я вновь вдыхала знакомый сладковато-пыльный запах сцены, будто бы готовилась к новым танцам и надеждам.

В холле ДК стояли длинные столы, заставленные съедобной всячиной и разноцветными, заграничной печати, книгами. Улыбчивые женщины в платках, повязанных на восточный манер, продавали сразу и книги, и многоярусные торжественные торты, и мелкие, вымазанные кремом, пирожные. Я купила два пирожных и съела в один присест, почти не разбирая вкуса: на куске картона белел прилипший крем. В зале раздавался усиленный микрофоном голос.

Мне еще надо было найти блокнот в сумке, по самую застежку набитой всякой нужной дребеденью.

Только в последнем ряду уцелели пустые кресла. Освещение выключено, сцена окутана зеленоватыми лучами — будто в предвкушении первого акта. Декоративное панно все еще не убрано с задника, и лысый человек, обернутый в оранжевую материю, прекрасно перекликался с другим лысым человеком: того писали, будто для монеты. Гигантский профиль с чувашским прищуром и гордо задранной бородкой и, будто на фоне огромной луны, худая фигурка перед микрофоном — местный гуру.

Микрофон отрегулировали плохо, и голос нырял в тишину, после чего возвращался в зал на самых высоких частотах: «замечательные… свершения… в жизни каждого из нас… важно верить… мантры… давайте начнем…»

Зал радостно откликнулся многоголосой «Харе Вишну», два лысых черепа сверкали на сцене, в двух метрах от меня запросто могла сидеть тетя Люба. Мантра была бесконечной, составленной по принципу «белого бычка», но гуру вдруг простер в зал руку и слегка наклонил голову. Этот жест моментально усмирил кричащие ряды, тишина опустилась, как занавес. Гуру придвинул к себе микрофон: «Сегодня с нами… реинкарнация Вишну… великий гуру… прямо из чертогов небесных». Оратор старался говорить громко, чтобы его собственный голос долетал до слушателей; микрофон все так же вредничал, и зал начинал волноваться. Потом все резко закричали, взметнув вверх руки; мне это напомнило рок-концерты, до которых я была охотницей в старших классах. Вместо музыкантов на сцену выбежал еще один вишнуит, он размахивал руками и опускал взгляд — так являются публике только самые уверенные в себе люди.

Микрофон испуганно зашипел под губами великого гуру и начал работать почти без перерывов: «Дорогие николаевцы, Вишну уже здесь!»

Мне показалось, великий гуру имеет в виду самого себя, но публика затрепетала от волнения.

«Вы избранные и счастливые дети Вишну, потому что открыли ему свои сердца. — Великий гуру говорил, как будто пел. — Те, кто сегодня отведал наших сладостей, может с достоверностью сказать: теперь Вишну живет и в моем сердце!»

Сладкий ком горячо ударил в горло, это два моих кремовых Вишну явственно просились наружу. Я сорвалась с места, помчалась к зашторенному выходу, запечатав ладонью губы. Туалеты были слева за углом, мы часто секретничали здесь с другими «стрекозками».

…Не следовало есть эти пирожные — даже теперь, освободившись от съеденного, я чувствовала себя так, словно в сердце копошился целый взвод индийских божков.

Имя Вишну не раз мелькало в калейдоскопе детских впечатлений — все благодаря моему бессистемному чтению. Я выучилась читать сама и очень рано — трех лет от роду. В таком возрасте дети обзаводятся первым набором воспоминаний, но память еще не настроена по взрослому образцу и дает сбои почти на каждом этапе. Одни эпизоды пускают в ней цепкие корни, другие не дают даже самых жалких всходов — вот и я в точности не запомнила, как научилась чтению, теперь мне кажется, будто я всегда умела это делать. Конечно же, никто не рождается на свет с умением складывать из черных значков живые картины, и скорее всего в тот год чтению учили старшую Сашеньку, а я, как обычно, попалась под руку.

Взрослые думали, что я читаю слова, не понимая смысла, который они обретают в разных своих сочетаниях, а я не стремилась спорить: неведение родителей разрешало любые книги — не только детские. Изобильной библиотекой родители были обязаны маминой подруге: она трудилась в книготорге и устраивала дефицитные тома даже тем своим знакомым, что не читали ничего, кроме отрывных календарей.

Книг у нас было так много, что на полки их приходилось строить в два ряда: первый, парадный, гордился позолоченными переплетами — собрания сочинений, серии, многотомники… В другом, упрятанном от посторонних глаз, жались скромные солдаты от литературы, сосланные в запас. Именно там, в пахнущем старой бумагой убежище, я отыскивала другие книги — они хранили на истертых страницах следы множества глаз. Разрозненные тома стояли плотным строем, похожим на расшифрованную кардиограмму, их переплеты были серыми и напоминали использованные бинты: никто этими книгами не любовался, и только я, не то из любопытства, не то из жалости, тянула к себе уголок очередного издания. Так и выудила однажды том в исчерна-бордовой, как сырая печенка, обложке. «Три великих сказания Древней Индии». «Рамаяна», «Сказание о Кришне» и «Махабхарата» следовали друг за другом, а я — за ними. Добрую половину я, конечно, не понимала — и меня раздражало, что глаза героев были здесь розовыми, «как лепестки лотоса». Все же что Рама, что Вишну, поминутно всплывавший на поверхность сюжета, с детства прописались в моем мире — на равных правах с Незнайкой и Мэри Поппинс.

…Смешанное дыхание согрело воздух, в зале стало намного теплее. Великий Гуру стоял на сцене, оранжевая простыня свисала над тонкими ножками, а сзади, на панно, бесстрастный идол опустил веки, слушая восточную проповедь. Именем бога Вишну запрещалось есть мертвых животных, если же человек всерьез рассчитывал проститься с колесом сансары, Великий Гуру советовал петь мантры без передышки. Говорил он все это с таким унылым видом, словно торопился поскорее окончить неприятное дело, и мне казалось, он сам не слишком верит собственным словам. Колесо сансары представилось похожим на мельничный жернов; меня опять мутило.

В зале начинался шабаш: вишнуиты качались из стороны в сторону, как незабвенные стройотрядовцы, только вместо бардовских песен они громко выкрикивали мантры. Голос Великого Гуру постепенно затонул в этом хоре, ушел на дно, как выброшенный ключ. Мне казалось, только я одна не кричу вместе со всеми, ревущее безумие сгущалось вокруг, как волны на картинах маринистов захватывают кораблик в тесный плен: без права на спасение.

«Вам плохо?»

Незнакомый голос словно бы тронул меня за плечо.

Владелец голоса выглядел оригинально — особенно в сравнении с вишнуитами. У него были длинные, ниже плеч, волосы и борода, светлое кольцо вокруг рта — такие вошли в моду совсем недавно. Джинсы, серый свитер, очень внимательные и тоже серые глаза. Глазам лет двадцать пять максимум.

— Вы не очень похожи на вишнуитку!

— Алаверды, — огрызнулась я. Мне стало стыдно, что я здесь сижу. Даже думать не хотелось, как это смотрится со стороны.

Сосед рассмеялся.

— Как вас зовут?