Чтение онлайн

Кроме Павлика, для отдела трудились внештатные авторы, которых Вера гоняла и мучила безо всякой пощады. Ни в одном из авторов не было видно даже самого хилого ростка способностей, и Вера привычно переписывала за ними тексты, отсеивала из тяжелых словесных куч мелкую крупу информации. Она буквально выжимала чужие заметки, выкручивала досуха, как выстиранное белье: чтобы не осталось ни одной нелепой метафоры, ни одной погрешности против строгого стиля — его определяла Вера, и только Вера.

У нее давно отстоялись представления о правильных газетных манерах. Словесные красивости Вера презирала не меньше кружевных блузок, которыми с недавних времен начали торговать николаевские рынки: зеленые, розовые, алые, сшитые смуглыми корейскими руками и распятые на деревянных плечиках, эти блузки махали пустыми рукавами, так что синтетические кружева трепетали на ветру. «Факты, и ничего лишнего» — этот девиз Вера могла бы заказать для своего герба, если бы он ей полагался. Сухой выхолощенный стиль казался Вере идеалом, и она при любом случае расписывалась в симпатиях к минимализму. (Единственной слабостью Веры были заголовки — здесь она позволяла себе некоторые вольности.) Журналистка Афанасьева пренебрежительно именовала любую стилистическую затейливость «рюшечками» и требовала писать по-военному сухо, а не вышивать по словесному полю как по скатерти.

«Читатель должен понимать, о чем вы пишете!» — с такими словами Вера грозно нависала над внештатными авторами, и в такие минуты казалось, что миниатюрная начальница становится выше ростом. Авторы дважды в неделю приносили в редакцию свои тексты, впоследствии безжалостно исчерканные синими чернилами Веры. И Вера всякий раз думала, что ей было бы проще сочинить материал самой, чем переписывать его за этими скромными бездарностями.

Теперь предстояла новая кабинетная битва, в предвкушении которой у Веры портилось настроение — точнее, остатки настроения, не успевшие пострадать в последние дни. Новая сотрудница Афанасьевой не понравилась, она была из тех неопытных молодаек, с которыми придется учить газетное дело с азов.

Как всякий молодой специалист, Вера подозрительно относилась ко всем прочим молодым специалистам. Так что Аглае Ругаевой в любом случае не обещалось легких дней — она пришлась не ко времени и не ко двору.

«Можете работать дома, в бане, где угодно, — днем раньше объясняла ей Вера, — меня интересует не ваше присутствие в редакции, а главным образом выполненные нормы строк. И чтобы в тему было и легко читалось».

Вишнуиты — козырная тема для начинающей, ревниво подумала Вера и вдруг жарко вспыхнула: досылы на среду сдавали с раннего утра, как она могла забыть! Вот так и сбивают с привычного завода домашние распри: пожалуй, Вера охотно согласилась бы ампутировать ту часть души, что ведала любовью; все эти страдания мешают работе. Позабыть о досыле — позор! А вот Аглая, судя по всему, явилась в редакцию вовремя: рукав черной куртки закушен шкафом, ремешок сумочки пересекает спинку стула.

Новенькая словно подслушивала Верины мысли, потому что именно в это время распахнула дверь — явилась несколько театрально и слегка напугала Веру.

Вера в силу некоторых обстоятельств терпеть не могла высоких девушек, а Ругаева была, скажем прямо, очень высокой — почти с Артема ростом. Теперь она показалась Вере огромным и опасным зверем, для камуфляжа одетым в голубые джинсы и дешевую синтетическую водолазку: плотный браслет воротника крепко схватывал горло, и Аглая поминутно оттягивала его обеими руками. В то же самое время она, судя по всему, сильно смущалась, Вера почувствовала это смущение и тут же записала его в минус новой работнице — ей никогда не нравились робкие личности.

— Как досыл? — хмуро спросила Вера.

— Все в порядке, в секретариате сказали, что пойдет. Попросили поменять абзацы местами, и только…

Вера почувствовала легкий толчок внутри, словно бы ревность сидела у нее в животе, как ребенок, и пиналась от негодования.

— Вас же не было, — оправдывалась Аглая, упорно стараясь не смотреть Вере в глаза, — поэтому я пошла сразу в секретариат.

— Я не гуляла и не пела песни! — взъярилась Вера. — У меня пресс-конференция с восьми утра!

— Вы хотите сказать, что это я пела песни? — Ругаева беспомощно глянула на Веру, и та, обезоруженная простотой, стихла:

— Уж не сочтите за труд, покажите, что вы там наваляли!

Аглая покорно подошла к необжитому своему столу и вытащила из ящика несколько листов под скрепкой.

Тяжело, с нарочитой неохотой вздыхая, Вера принялась читать это премьерное сочинение. Серые буквы старой пишмашинки и замазанные погрешности: белые заплатки «штриха» светились на бумаге, как зубные протезы во рту. Уже через секунду Вера побелела не хуже этих самых заплаток.

Мы привыкли к их оранжевому веселью, даже не догадываясь, что подлинный цвет вишнуизма — ржавый… Меньше всего вишнуиты интересуются вопросами веры и духовных поисков, им некогда заниматься подобной ерундой. Основная цель вишнуизма — денежные поборы: Вишну требует от своих адептов денег и ничего, кроме денег.

Вера не стала дочитывать до конца, швырнула листочки чуть не в лицо Аглае:

— Ты что, больная?

Язвительное «вы» отпало, как старая кожа.

Аглая испуганно моргала, пока Вера носилась по кабинету зигзагами.

Надо срочно звонить в типографию, снимать заметку. Нет, сначала звонок главреду! Даже лучше не звонить, а сбегать к ней, пока на месте, пока еще белый день.

Секретарша сказала, что главредша уехала куда-то с Василием, и если Вера хочет, пусть дожидается. Заведующая отделом информации злобно плюхнулась на диванчик и уткнулась в злополучную заметку.

В наши дни не модно иметь принципы — это все равно что иметь комплексы. Все же Вера считала неприличным отказываться от собственных взглядов: она еще в раненой ранней юности решила, что никогда не станет судить о людях по национальности и осуждать их за выбранную религию.

Национальность никто себе не выбирает — если б выбирали, то все вокруг поголовно стали бы американцами или населенцами кантона Берн, да и сама Вера не отказалась бы родиться, к примеру, француженкой. Хотя бы для того, чтобы питаться каждый день устрицами и пить шабли («чеблис» — по версии неискушенных советских переводчиков). Ни того ни другого Вера не пробовала и даже примерно не могла представить себе, во что перерождаются в реальности эти красивые слова. Тем не менее, раз уж Вере, как говаривала деревенская бабушка, «не свезло» с местом появления на божий свет, что ж теперь, и не жить вовсе?

Кроме того, Вера всегда полагала, что абсолютному большинству людей повезло еще меньше, чем ей. Например, неграм — откуда-нибудь из Нигерии или еще какой-нибудь вечно воюющей африканской страны. Или евреям — ничего хорошего в том, чтобы родиться еврейкой, Вера тоже не видела. Она с опаской поглядывала в сторону обладателей псевдонемецких фамилий и втайне радовалась своему сибирско-западненскому происхождению.

В школе у Веры была довольно долгая дружба с девочкой по фамилии Рыбакова — они дружили с этой Катей Рыбаковой так тесно, как умеют дружить только девочки до шестнадцати, еще не познавшие лицемерия и любви. Вера любила бывать у Рыбаковых в гостях: ей нравилась уютная захламленность больших комнат, и что вся семья собирается к воскресному обеду, и что на столе обязательно красуется супница: Вера упрашивала Ксению Ивановну завести такую же. У Кати была своя комнатка, розовое девичье гнездо, где в самые лютые николаевские зимы было жарко, как в июле, и говорилось так легко о любых вещах, даже самых странных и глупых. Наверное, Катя была единственным человеком в жизни Веры, кому та доверяла безоглядно, не опасаясь ни за один закуток своей души: Катя никогда не стала бы там топтаться. И сама Катя чувствовала в Вере такую же, почти болезненную искренность — иначе как бы смогла шепнуть подруге на ухо: «Я давно хотела тебе сказать, я… знаешь, я еврейка!»