Чтение онлайн

Сейчас лавры моего Зубова и его первенство могут оспорить иные жонглеры человеческими грехами, но в те годы он был такой один, и вся эта история не могла случиться ни в одном городе, кроме Николаевска.

…Я звонила домой несколько раз, но дождалась только длинных гудков. Списала на погоду — даже в суровых редакционных стенах припахивало весной, за окном отчаянно орали птицы и мама вполне могла пойти гулять с Петрушкой, хоть и не любила «тратить энергию зря». После обеда в буфете, где унылый Василий выполнял дневные нормативы по коньяку, я погрузилась в подготовку пятничного номера. В газетном деле все идет так быстро и нервно, что можно забыться и без всякого коньяка — тем более Вера не явилась даже к вечеру и мне прилетало за весь отдел. Только на выходе из Дома печати я вдруг вспомнила, что с самого утра не слышала о Петрушке.

Окна были темными, и я подумала, что все спят, хотя на часах только восемь. Открыла двери ключом и постаралась бесшумно расстегнуть сапоги: два «вжика» громко разрезали тишину. На цыпочках я прошла в детскую, привычно наклонила голову в кроватку, чтобы поцеловать крепкое яблоко щечки. Губы мои коснулись холодной подушки — кроватка была пуста.

Танатофобия, с детства освещавшая мне дорогу, сильно истаяла в последние месяцы. Я почти привыкла к мыслям о смерти — из примы-балерины она превратилась в заурядную статистку, и знакомство обесценило величие умирания. Во всяком случае, Мертвый Кролик смог бы напугать меня не многим больше Кролика В Жилете И С Карманными Часами. Я испытывала нечто вроде странной ностальгии — так некоторые больные приукрашивают в воспоминаниях свои телесные страдания. Воспоминаниям время идет на пользу, и по прошествии лет твоя фигура возвышается над толпой и обнаженная грудь светит, как луна, хотя на деле ты вместе с этой самой грудью пряталась в дальних баррикадах и в тебя не угодило ни единой пули.

Я выстраиваю барьеры сплетенных слов — барьеры между мною и воспоминаниями: мне как прежде страшно воскрешать в деталях ту мартовскую ночь. Петрушки не было в кроватке. Он исчез из нее, и точно так же он исчез из моей жизни.

Проклятое животное — человек, даже в ту жуткую минуту мой первый страх был не за сына, а за себя — я знала, каким кошмаром обернется без него моя никчемная жизнь. Потом пришла вторая волна ужаса, я поняла, что это не случайное совпадение, а тщательно спланированное похищение.

Я включила свет и снова ударилась взглядом о пустую кроватку — наверное, так же больно будет удариться переносицей о ее металлические прутья. О, они впервые напомнили мне могильную оградку. Все милые следы маленького человека безжалостно били мой взгляд — погремушечный клоун заброшен под стул, крохотные штанишки доверчиво раскинулись на спинке дивана, и от подушки, которую я все еще сжимала в руках, пахнет молоком и малиной.

Мама давно не приходила с тренингов позже семи часов. Подруг, у которых она могла бы задержаться, больше не было — преданность «Космее» требовала слишком частых вливаний энергии, на милое и необязательное общение у мамы просто не оставалось сил. Мама уехала вместе с Петрушкой, и скорее всего они не вернутся.

С подушкой в руках я добрела до ванной — в стаканчике гордо реяла единственная зубная щетка, будто флагшток покинутого королевства. Мамины вещи исчезли — не в том количестве, что требовалось для постоянного отсутствия, это подтвердил мой быстрый обыск. Пропали Петрушкины одежки, бутылочки и памперсы, а вот коляска преспокойно стояла в прихожей — раньше я не замечала, как она похожа на гроб. Я включила свет во всех комнатах, словно спятивший шпион шарилась в ящиках и на полках, разыскивая подсказку.

Брякнул дверной звонок, я метнулась в прихожую. На площадке стояла всего лишь Андреевна: в чистеньком фартуке, седые прядки волос заправлены за уши.

— Глаша, мама велела передать, что они с Петенькой уезжают на неделю. Она позвонит.

Не было в Андреевне обычного стариковского любопытства: это от меня, должно быть, шла густая волна страха, он клубами вырывался из нашей квартиры, как дым — при пожаре.

Описывать ту ночь мне трудно — еще и потому, что я плохо ее помню. Кажется, почти сразу позвонила Вере, потом Артему и в милицию. Милицейские голоса вначале были встревоженно-учтивыми, но погода в трубке резко изменилась, лишь только прозвучало — ребенка похитила бабушка. «Разбирайтесь сами, мамаша!» — посоветовала дежурная, прежде чем оборвать разговор. Потом я честно пыталась успокоиться. Накапала пустырника — настойка противно туманила воду, распускаясь в ней маленькими коричневыми облаками. Фарфоровая чашка ударилась о зубы.

Сидеть дома было невозможно, я выскочила из квартиры: кажется, Андреевна тоже вышла на площадку — я слышала плохо, словно через оперу в наушниках.

Полупустой троллейбус старательно шевелил усами, прокладывая дорогу к остановке. Был поздний час, но машин не становилось меньше.

…Я никогда не опасалась Бугровой всерьез — как никто не боится всерьез веселых вишнуитов. Даже Сашенькина гибель не научила меня видеть в «Космее» угрозу. Относилась с пренебрежением — о да! Высмеивала — разумеется! Не понимала, как взрослые люди могут уверовать в трансформацию смерти, путешествия по орбитам, «Путеводную Звезду» и Дитя Луны… Боже мой, Дитя Луны! Мессия, рожденный адепткой «Космеи» и воспитанный по ее законам. Мой Петрушка.

Одинокий пассажир испуганно оглянулся на мой вскрик. Вслух осуждать сектантов — дурной тон. Общество снисходительно поглядывает в их сторону: играют как дети малые, и ладно — в конце концов, детские игры нам тоже не всегда по нраву. Но не всех интересует бесконечное накопление ценностей, есть люди, одержимые иными идеями: вот и пусть тешатся в свое удовольствие. Тем более они, кажется, ищут Бога — а обществу недостает духовности…

Я тоже не любила мир вещей, не находила радости в обладании предметами. Мне хотелось годами носить одну и ту же кофту, пока она не распадется от ветхости, но общество любезно объясняло — в таком случае я перестану жить по его законам. Отверженных милости просят приступить к поискам Бога.

Никому из нормальных людей не приходит в голову всерьез ратовать за дело мира во всем мире или экологию: мы согласны с каждым постулатом, но пусть этим займутся люди менее нормальные. То же с сектами: они нам не нравятся, но выступать против — это все равно как есть с ножа или ковырять в носу в присутствии английской королевы.

«Луне придется поискать себе другое дитя», — думала я, и эти мысли немного отгоняли страх.

Троллейбус распахнул дверцы: передо мной сияли колонны ДК железнодорожников. Одинокий пассажир уехал дальше — в окно он мог увидеть, как я взбираюсь по ступенькам — поздняя железнодорожница, потерявшая мужа в кружке авиамоделистов?

Громадные входные двери были открыты, но в окнах отражалась ночная мертвенность. Внезапно пошел снег — он быстро таял в грязных лужах. Словно бы некто пытался украсить наш мир, но все его порывы грубо отвергались.

На вахтерском месте — пусто. Классический антураж, не пострадавший от времени: желтый круг света настольной лампы, пиджак с засаленными лацканами и одинокой орденской планкой, газета, придавленная очками (сквозь стекла красуются огромные черные буквы «Епископ оказался…»). Вязанье — спицы похожи на кости гигантской рыбы, — и глухой бормоток радио изредка сплевывает кусочки музыки…