Чтение онлайн

— В последнее время я не писал истории, потому что не хотел говорить о неблагодарности белого, о том, как они друг за друга держатся, несмотря на то, что всем, что в них есть хорошего, они обязаны человеку доброму, благородному и терпимому, бездумно потратившему лучшие годы своей жизни на неблагодарного.

— Это все потому, что я не подпишусь под тем, что я не белый, — сказал Римо.

Во время своего обучения он читал эти истории и знал весь род убийц так, как английский школьник учит генеалогические древа королевских фамилий.

— Ты говорил, что воспитывался в приюте. Какой сирота знает свою мать, а тем более — отца? У тебя мог быть отец кореец.

— Когда я гляжусь в зеркало, у меня таких мыслей не возникает, — сказал Римо.

— Есть такие заболевания, от которых глаза по каким-то таинственным причинам становятся круглыми, — заметил Чиун.

— Белый я! И мне понятно, ты не хочешь, чтобы это попало в историю Синанджу. Когда я получу свитки, то прежде всего напишу, как я счастлив быть первым белым человеком, постигшим тайны Синанджу.

— Тогда я буду жить вечно, — заявил Чиун.

— Ты сейчас в самом расцвете. Ты же сам говорил, что все становится на свои места только к восьмидесяти.

— Я должен был так говорить, чтобы ты не волновался.

— За тебя я никогда не волнуюсь, папочка.

Стук в дверь помешал Чиуну присовокупить это оскорбление к другим, хранившимся в его перечне несправедливостей. В дверях стояли трое полицейских и детектив в штатском. Римо заметил, что у остальных дверей тоже стоят полицейские и детективы. Полицейские сообщили Римо, что у них есть все основания предполагать, что три постояльца, прибывшие в город на съезд, были жестоко убиты. Каким-то образом они были сброшены с тридцатого этажа. Они были уверены, что все произошло именно на тридцатом этаже, потому что двери лифта были здесь раздвинуты, а кабина покорежена и приподнята вверх, чтобы освободить проем, куда и были сброшены тела. Сложность была в том, что они не смогли обнаружить машину, при помощи которой это было сделано. Не слышали ли уважаемые постояльцы шума машины сегодня утром?

Римо покачал головой. Но за его спиной раздался ясный и громкий голос Чиуна:

— Как мы могли расслышать шум машины, когда здесь стоял такой гвалт?

Полиции захотелось узнать поподробнее, что это был за гвалт.

— Дикие вопли пьяных негодяев, — ответил Чиун.

— Он старый человек, — быстро сказал Римо и улыбнулся, давая понять, что стариков приходится терпеть.

— Я вовсе не стар, — возразил Чиун. — По правильному календарю мне нет еще девяноста.

Римо ответил ему по-корейски, что в Америке, как и вообще на Западе, никто не пользуется старым календарем Ван Чу, который настолько неточен, что теряет два месяца каждый год.

По-корейски же Чиун ответил, что календари используют из соображений правды и благородства, а не для того, чтобы лишь измерять время. А люди Запада так гоняются за каждым днем, боясь что-то потерять, если один день из недели исчезнет.

Полицейские смущенно смотрели на это представление, разыгрываемое двумя людьми на непонятном языке.

— Вероятно, этим шумом и была машина, убившая трех человек? — спросил детектив.

— Нет, — ответил Римо. — Это были люди. Он не слышал никакой машины.

— Ничего удивительного, — заметил детектив, подавая полицейским знак, что пора уходить. — Машины никто не слышал.

— Это из-за пения, — сказал Чиун.

Римо покачал головой и уже собирался закрыть дверь, но вдруг увидел то, чего не хотел бы видеть. Мимо места убийства, в котором могли оказаться замешанными Римо и Чиун, сквозь строй полицейских шел человек в темно-сером костюме-тройке с лицом, похожим на высохший лимон, седой, причесанный на пробор и в очках в стальной оправе.

Это был Харолд В. Смит, а его здесь не должно было быть. Задачей организации было устраивать дела, в которых Америка не хотела бы оказаться замешанной, но которые было необходимо решать ради благополучия нации. Она была настолько засекречена, что кроме Смита о ее существовании знал только президент. Секретность была столь необходима, что была даже разыграна поддельная казнь, в результате чего у единственного киллера были отпечатки пальцев мертвого человека. То, что Римо был сиротой и никто не мог начать его поиски, было немаловажной причиной того, что выбор пал на него. Сначала чуть было не выбрали другого, но у того была мать.

И вот здесь Смит, который даже не позаботился найти подходящее прикрытие. Он вошел в такой момент, когда все могло бы раскрыться, открыто пришел в номер, пришел, подставляя себя под расспросы полиции, которая шныряла по коридору, пытаясь расследовать тройное убийство.

— Это не имеет никакого значения, — произнес Смит, входя в дверь.

— Я думал, вы хотя бы позвоните, чтобы я где-то с вами встретился, — сказал Римо, закрывая дверь перед волнующимся морем голубых мундиров. — Эти полицейские не угомонятся, пока не допросят всех местных тараканов.

— Не имеет значения, — повторил Смит.

— Приветствую тебя, о император Смит! Милость твоя приносит свет солнца во тьму, блеск и величие в серость повседневности. Наш день озарен теперь твоим высокочтимым присутствием. Молви лишь слово, и мы немедля бросимся на защиту твоего достославного имени.

Таковы были слова приветствия Чиуна.

— Да, — сказал Смит, откашлялся и сел.

— Грязные крестьяне порочили твое славное имя здесь, в этом отеле в момент воссоединения с солнцем. Я слышал их сегодня утром, их голоса были похожи на рев машин, — сказал Чиун.

— Думаю, ему плевать на эти три трупа, папочка, — сказал Римо Чиуну по-корейски.

Тонкие пальцы Чиуна парили в воздухе под шелест шелка его кимоно — он приветствовал Смита. Мастера Синанджу никогда не кланялись, но выражали приветствие легкими движениями туловища, напоминавшими поклон. Римо знал эти движения, а Смит ничего в этом не понимал и всегда терпеливо ждал, когда Чиун закончит. Он давно понял, что остановить Чиуна так же невозможно, как и объяснить ему, что он, Смит, вовсе не император и не собирается им становиться. Несколько раз Смиту казалось, что он наконец-то втолковал принципы конституционного правления Мастеру Синанджу, и тот уверял его, что все отлично понял и даже выдавал комментарии на те положения, которые Смит ему зачитывал. Но потом Римо всегда объяснял ему, что Чиун уверен, что Конституция — это свод прекрасных мыслей и чувств, которые не имеют ничего общего с повседневностью, как молитвы или стихи. Для него по-прежнему оставалось загадкой, почему американцы так боятся нарушить Конституцию, когда любой разумный император должен лишь гордиться своим умением уничтожать врагов.