Нефор
Шрифт:
Катя вытирала волосы и молча наблюдала за кухонным концертом. Добродушие на её посвежевшем лице сменялось усталой смиренностью.
Когда звёзды рок-н-ролла после финального аккорда снова переключились на бутылку, она приблизилась к Гарику и обвила его шею вкусно пахнущими после душа руками:
– Игорёш, ты меня проводишь?
Он поднял на неё размытые зрачки:
– Куда?
– Домой, – усыпляюще ответила она.
– А как же. Конечно. Сейчас допьём и пойдём.
Он взял рюмку и, забыв чокнуться с Марком, лихо опрокинул в себя потеплевшую водку.
После первой бутылки появилась вторая. Наумов творил чудеса: из ниоткуда на столе появлялись маринованные помидоры, солёные огурцы и кабачковая икра. Катя сновала по микроскопической кухне. Подкладывала еду, меняла тарелки, намывала посуду, поминутно рекламировала закуски и сдерживала размашистые движения пьяных рук, благодаря чему посуда оставалась целой. Пили и пели. Пели и снова пили.
Во время очередной музыкальной паузы Катя на минуту исчезла в комнате, предварительно попытавшись выяснить у Наумова местонахождение телефона. Тот нечленораздельно промычал и махнул рукой в сторону коридора. После чего, упав по инерции лбом на стол, авторитетно захрапел.
К концу второй, неожиданно оказавшейся последней, бутылки Гарик уже не попадал рюмкой в рот, тормошил Наумова и, кусая маринованные помидоры, орошал соком стены. Наконец, смирился с лежащим собутыльником и последнюю рюмку уже не предлагал. Выпил сам. Обе.
Вернувшись из комнаты, Катя вдумчиво оценила обстановку, убрала со стола рюмки, ножи, вилки, и натянула на Гарика кеды с косухой.
– Пошли, мой хороший. Я такси вызвала.
Сил на споры у Гарика не было, и он послушно вывалился из квартиры.
Машина ждала у подъезда. Дважды промахнувшись, Гарик загрузился в салон.
Притормозив у Катиного дома, водитель проникся сочувствием к хрупкой девушке и заглушил двигатель. Вдвоём они подняли ко всему и вся безучастное неформальное тело на четвёртый этаж. Между третьим и вторым тело вырвало на таксиста.
Стоял ясный субботний день.
7
Все выходные Гарик провалялся в кровати. Катя отпаивала его валерьянкой и углём, каждые полчаса меняя тазик возле кровати. Есть не получалось.
К вечеру воскресенья Гарик с опаской осилил тарелку наваристых щей и понял, что снова бросил пить. Он с благодарной виноватостью смотрел на бегающую вокруг него девушку и думал: «Она ли это? Та, что присматривает и убирает за ним. Та, которая до гробовой доски…» Чувство стыда нарастало и душило с такой силой, что ночью он превзошёл сам себя. Катя рычала, кусала и рвала простыни. А утром не поехала в институт и, измученная, крепко спала на краю постели, раскинувшись морской звездой.
Так было и на следующую ночь. И на следующую за следующей. И на следующую за ней… Они выжимали друг из друга всё, не оставляя шанса одиночеству и голове, и к маю страсть, сменяемая ещё большей страстью, устаканившись, вышла в ровную плоскость.
Так прошла весна.
В июне Градск напоминал запущенную цветочную клумбу. Серые по весне, летом улицы обрастали берёзовой листвой. Скверы начинялись одноцветными людьми и бордовыми кляксами на асфальте. Воздух пах сиренью и Катиными духами, а из музыкальных киосков мечтательно разлетались звуки дебютного альбома Роберта Майлза.
Левински делала оральный секс Клинтону. Ельцин с Зюгановым ненавидели друг друга, готовясь к главной политической схватке в истории новой России.
Телевизор веселил резиновыми кандидатами в президенты и призывал проявлять гражданскую сознательность под угрозой проигрыша. В рамках единого музыкального тура выступали Гребенщиков и Аллегрова, Бутусов и Киркоров, Кинчев и Винокур.
Во всей этой мешанине Гарик по-прежнему переворачивал в плеере заезженный 90-минутный «BASF», бесконечно меняя «Dookie» на «Insomniac» и наоборот. Жажда жизни рвалась из него с мощью брандспойта и равнозначного применения этой силе не находилось. Временами он даже подумывал реанимировать «Боевой Стимул» – с тем самым Пауком, которого так рекламировал пьяный Дуст.
Добросовестная Катя была поглощена сессией и третью неделю курсировала между библиотекой, вузом и кроватью. Решив не мешать её профессиональному становлению, Гарик круглые сутки наматывал круги по Градску, пытаясь обилием газетных статей создать видимость бурлящей культурной жизни города. В редакции от него уже отмахивались: «Ты сдурел? У нас твоих материалов – на месяц вперёд. Забыл, где живёшь? Угомонись, не в Петербурге, блин». Избавиться от Гарика сумели, лишь вручив ему под автограф гонорар за два месяца вперёд.
Заняться стало нечем. Наумов был в Питере: старые друзья вызвали его посетить какой-то «мегаколоссальный рок-фест», Дуст мотал пятнадцать суток за «хулиганку», Зи-Зи-Топ как собеседник был не намного содержательнее Герасима, а ближайший сейшн «поисковики» обещали почти через три недели.
Промаявшись бездельем два дня, Гарик решил выплеснуть накопившиеся килотонны старым добрым способом и вызвонил Вентиля.
Вентиль, хоть и не был музыкантом, выпить любил не меньше. Намертво лишённый слуха и чувства ритма, он с уважением относился ко всем группам городской неформальной сцены и охотно выручал музыкантов деньгами, алкоголем и сигаретами. Само собой, безвозмездно. За покойного Костю Градова и вовсе расшиб бутылкой чужой череп.
Несмотря на круглосуточное наличие в кармане пожарного артефакта, конфликтным Вентиль не был. Даже наоборот. Отзывчивость и сила составляли всё его своеобразие. И кастет его не знал затылков кроме тех, с которых при ударе слетали кепки-уточки.
Одинаковые для гопников, внешне музыканты Градска отличались от тусовщиков.
Музыканты редко увешивали себя чужой символикой. Наумов любил повторять: «Если хотите испортить отношения с музыкантом, просто скажите ему, на что похожа его музыка. Ничто не оскорбит его больше сравнения. Даже с великими. А если не так – значит, не подал виду. Или вовсе – не музыкант, а лабух, конвейерный продукт». Гарик ограничивался «Нирваной». Дуст – Летовым и «ДДТ». Наумова кроме капельной пусеты в левом ухе вообще не выдавало ничего.
Тусовщики же напоминали энциклопедию мировой рок-музыки. На одном неформале запросто можно было увидеть с десяток наименований различных коллективов: бандана, хайратник, футболка, балахон, куртка, рюкзак… Бессчётные значки, нашивки, браслеты, напульсники, подвески, татуировки… Тусовщик был усыпан рок-символикой, как новогодняя ёлка гирляндными фонариками.
Вентиль был тусовщиком и умел зарабатывать деньги. Будь он музыкантом, при его работоспособности он бы уже обошёл в количестве песен Б.Г. и Летова вместе взятых. И был бы гениальным нищебродом.