Чтение онлайн

Разливая по стаканам вискарь, предусмотрительно разбавленный колой прямо там же – в двухлитровой пластиковой бутылке, Марк быстро пьянел и признавался Гарику, что на питерском рок-фестивале, месяц назад, стал писателем.

– То есть, как это, «стал»? – не понимал Гарик.

Наумов многозначительно тряс длинным пальцем и восклицал:

– А вот так! Это как в небесные силы поверить. В бога поверить. Раз – и всё. Целый мир – а в тебя вошёл за долю секунды. Как пуля.

– И что, написал уже что-нибудь?

– А как же! Роман. Нет, скорее, эпопею.

– Серьёзно?

Наумов пил, кивал и уверял, что роман давно написан и осталось его только записать. И не факт, что на бумаге. Гарик не понимал.

– А задумывался ли ты когда-нибудь, почему великие писатели становятся великими на исходе лет, а музыканты твои великие к этому возрасту уже давно в гробах?

Гарик молчал и подливал в стаканы коктейль цвета нефти.

– Потому что литература, друг мой, – понижал голос Марк, – это единственное искусство, в котором невозможна деградация. Исписаться нельзя, понимаешь?

– Кажется, понимаю, – лгал, пьянея, Гарик.

– В рок-н-ролле, театре, кино – везде – есть потолок. Твой личный потолок, который пробить нельзя.

– А у писателей не так?

– Нет. Писатели обречены только на рост. Практика и рост! Чем дольше они живут, тем лучше они творят. Как щука – растёт, пока живая. Вот ты рок-н-ролльщик?

– Н-ну… Ну да…

– Вот и очень плохо! – шёпотом хрипел Марк. – Рок-н-ролльщик рождается гением. Если он, конечно, настоящий.

– А писатель?

– Писатель гением умирает… Если, конечно, доживает.

– А рок-н-ролльщик кем умирает?

– Если в идеале, то наркоманом. Пока ещё гениальным.

– А если нет?

– А если нет, то исписавшимся говном. Жалко, причём, барахтающимся.

– Как-то ты, по-моему, не прав.

– Это ты сейчас так думаешь. Потому что ещё творить можешь. Давно писал-то что-нибудь?

И Наумов испытующе, будто угрожая, застывал взглядом на Гарике. Тот отводил глаза в сторону и притворялся, что ищет сигареты.

– То-то и оно, – с укоризной, но торжественно, находя подтверждение своей теории, выцеживал Наумов.

– Исписавшееся, как ты выразился, говно – чаще всего отличные профи.

– Да что ты! А чем, по-твоему, измеряется профи? Это же разные плоскости, дурилка ты стоеросовая! Рок-н-ролл – это не «профессионально-не профессионально», это «честно-не честно». Понял?

Гарик морщил лицо, пытаясь не соглашаться.

– Чего щуришься, рокер, блин! Все творцы идут по пути роста, а твои наркоманы свои лучшие альбомы записали почти сразу, в начале пути. Это о чём говорит? И вот потом-то и начинается исписавшееся говно. Так что, запомни, рокер: в твоём деле главное слово «честно» – и никакое другое. Тоже мне, профи нашёл. Роттен, что ли, профи? Или Летов ваш?

Гарику не нравились обновлённые позиции Марка. В момент паузы ради глотка вискаря, в обрыве наумовского потока новых слов, из глубин Гариковой памяти выплеснулся давний разговор с отцом. Отец говорил, что любое мнение – это мнение одного отдельно взятого человека. Что чужое мнение само по себе опасно, и опасно вдвойне – если озвучено писателем. Умение изящно доносить свою позицию, говорил Геннадий Андреевич, не делает эту позицию верной и достойной принятия. Равно как и писатель – вовсе не мудрец, и часто мудрость с талантом даже не граничит.

«А для того, чтобы делать верные выводы, сынок, просто помни, что правда изящной не бывает».

– Да и музыка, как искусство, скоро себя изживёт, – ручался Наумов. – Чего ржёшь-то? Помяни мои слова в новом веке. Я вот тебе сейчас по полочкам.

– Ну, попробуй, – делал одолжение Гарик.

– Ты вот как думаешь, почему полвека назад «Beatles» были великими, а сейчас их из молодых воспринимают единицы? Это королей-то молодёжи! Думаешь, молодёжь другая стала? Нет, это музыка изменилась. Разрослась. Битлы заложили основу. Но если ты вырос на ренессансной живописи, думаешь, ты сможешь оценить революцию наскальных рисунков?

Гарик сдвигал брови.

– Непонятно? Ну ладно, давай так: ты сладкое любишь?

– Люблю. И что?

– Вот представь: ты охренеть как любишь торты. И удовольствие… Нет… Удовлетворение ты можешь получить только от торта в пять коржей, с десятью слоями: клубничный джем, там… Шоколад, взбитые сливки, бананы, малина, глазурь, что ли… То, что попроще, тебе просто не в кайф. Представил?

– Ну.

– А теперь вообрази, что тебе предлагают вместо всего этого простой корж для торта. Сильно ты насладишься? Нет. Потому что знаешь вкус нормального торта. Врубаешься теперь?

– Не вполне.

– Да с музыкой та же ситуация! Ты к девяносто, блин, шестому уже накушался гранжа, метала, трип-хопа, панка, хардятины всякой разнослойной, даже рэйва! Неужели ты сможешь понять ценность главного ингредиента, который послужил основой для твоего торта! «Beatles» замесили для тебя тесто. И из этого теста следующие поколения музыкантов лепили по своим рецептам собственные торты, основываясь на своих – уже личных – вкусах. Понял?

– И из этого следует, что музыка скоро умрёт? – не лгал в непонимании Гарик.

– После битлов музыка, как снежный ком, вбирала в себя всё. Целых полвека вбирала. И развивалась. А сейчас рост уже замедляется, уже почти достигнут пик – вот я тебе о чём глаголю! Знаешь, что такое нойз? Это стиль, последний стиль в музыке. Просто шум. Это точка, понял? Теперь только стили друг с другом перемешивать можно. Всё уже придумано, изобретено. Хотя, стили в музыке не изобретаются – открываются. Как планеты. Но это ладно, не о том я. Ты понял? Все жанры открыты, их больше не осталось. Музыка закончила развитие. А то, что не развивается – умирает. Видел «Чёрный квадрат» Малевича? Знаешь, в чём смысл? Это точка. Пиксель. Огромный чёрный пиксель – точка в живописи. Больше нечего придумывать. Только в музей ходить. А в музыке уже появился нойз. И это – чёрный музыкальный квадрат.