Чтение онлайн

Художники, скульпторы и архитекторы этого исторического этапа стремились порвать путы цехового строя, пытались всяческими путями освободиться от своей материальной и духовной зависимости от учения и канонов церкви. Об этом убедительно свидетельствуют произведения искусства того времени. То, что должно было отображать ни с чем не сравнимое величие бога и его земных представителей, в действительности довольно часто показывало величие человека в его земном, живом облике, его естественную красоту, его достоинство и жизненную силу. Во многих произведениях искусства эпохи Возрождения мы видим стремление их творцов к светскому, реалистическому искусству, желание занять достойное место в обществе, которое можно было бы сравнить с положением ученого–гуманиста. Эта тяга к свободе и независимости была созвучна устремлениям класса буржуазии и была их частью.

Новых заказчиков и покупателей, материальную основу существования можно было найти наряду с князьями прежде всего среди богатых буржуа. Поэтому крупнейшие мастера немецкого Ренессанса работали также и на Фуггеров. Выполненные ими портреты Якоба Фуггера, например кисти Ганса Гольбейна, Ганса Бургкмайра и Альбрехта Дюрера, ярко отображают энергию и решительность, рационализм и чувство собственного достоинства, которые, несомненно, были свойственны этому человеку.

Но эти мастера, люди эпохи Возрождения, в своем реалистическом искусстве никогда не шли на приукрашивание, на общепринятую льстивую ложь. Они изобразили Якоба Фуггера облаченным в изысканное, со вкусом сшитое платье, но лицо его они сделали зеркалом его души: жесткая складка тонких губ, строгий оценивающий взгляд, ни признака чувства, лицо безжалостного делового человека крупного масштаба. Правдивая кисть художников безошибочно передала черты алчности, мелочности, бессердечия и скрытности или — например, в портрете Раймунда Фуггера — изнеженность, чувственность и бесхарактерность, о чем свидетельствуют также письменные источники того времени.

Хотя у деятелей искусства было не так уж много возможностей для критики представителей церковных, дворянских или купеческих кругов, от заказов которых они зависели, лучшие из них не упускали возможности отобразить в своих творениях характерные отталкивающие черты эксплуататоров–капиталистов, какими были Фуггеры [67] .

Следует отметить, что, подобно искусству итальянского Возрождения, искусство немецких мастеров также служило выделению крупной буржуазии из среды мелкобуржуазных и в особенности плебейских и крестьянских слоев и классов, созданию новой господствующей культуры, участие в которой народных масс по–прежнему исключалось. В этом также проявился противоречивый характер прогресса, свойственный эпохам перехода от одной формы эксплуататорского общества к другой.

В ходе общественного развития, особенно после поражения первой буржуазной революции, стало очевидным, что многие деятели искусства, освободившись от цеховой зависимости, променяли ее на нечто подобное унизительному положению придворных низшего ранга и что духовная регламентация, особенно со стороны враждебной Реформации католической церкви, чьими верными слугами были Фуггеры, стала еще более невыносимой.

До нас дошло замечание Ханса Фуггера, в котором четко проявилось отношение заказчика и религиозной идеологии к подлинной ценности художественного произведения. Заказывая около 1568 г. полотно для алтаря, он потребовал: «Я хотел бы, чтобы оно было исполнено благоговения и красоты, а не показывало бы лишь искусство художника…» [68] .

К этому можно было бы добавить примеры из других родственных областей. Приведем лишь один из них: семейство Фуггеров принадлежало к кругу людей, оказывавших финансовую поддержку знаменитому в те времена венецианскому писателю Пьетро Аретино. Фуггеры не покровительствовали литературе, однако они побаивались острого пера этого первого памфлетиста нового времени, который с большим эффектом разоблачал преступления сильных мира сего, но умел и молчать, если те, кому он угрожал своей сатирой, откупались от него богатыми подарками [69] .

Отношение Фуггеров к искусству еще раз вскрывает лицемерие морали купцов и предпринимателей эпохи раннего капитализма.

Когда кто–то однажды дал Якобу Фуггеру совет отойти от дел и жить в свое удовольствие, пользуясь богатством, он ответил: «У меня на уме совсем другое, я хочу богатеть, пока могу» [70] . Этому принципу он и его потомки оставались верны всю свою жизнь. Стремлению к богатству они подчиняли все свои дела, союзы, свою политику и идеологию.

Фуггеры воплощали в себе новый, отличавшийся необузданным тщеславием и корыстолюбием тип коммерсанта, полного решимости опрокинуть все традиционные устои торговли.

В конце эпохи средневековья бюргерство в целом не было богатым. Имевшиеся в распоряжении бюргера ценности представляли самое необходимое имущество ремесленника или купца, служившее удовлетворению потребностей его семьи. С начала XV в. он уже имел сбережения, размеры которых возрастали. Однако наличные средства, находившиеся тогда в руках купечества, были ничтожны в сравнении с суммами, накопленными отдельными купцами в XVI в.

В 1511 г. капитал Фуггеров составлял 200 000 гульденов. В 1527 г. — 2 800 000 гульденов, то есть он увеличился в 14 раз. Они получали 46,33% прибыли в среднем в год — наивысшую прибыль предпринимателей раннего капитализма.

То, что это состояние не было заработано собственным напряженным трудом, ясно как день. Изменилось использование капитала. Денежные операции Фуггеров стали самостоятельными, отделившись от оптовой торговли, от которой Фуггеры, разумеется, не отказались, а наряду с финансовыми сделками усиленно ее расширяли.

Кроме собственного дела, на долю дома Фуггеров выпала также роль папского банка вместо флорентийского торгового дома Медичи [71] .

Они тайно принимали крупные суммы денег высокопоставленных князей церкви, выплачивая за них 5%, что неизмеримо усилило их могущество.

Не «благородство окрыленного удачей бюргерского усердия» ковало Фуггерам графские и княжеские короны, а жажда власти, которой они подчинили и принесли в жертву все принципы морали и этики. Якоб Фуггер стремился к богатству и славе; он обрел и то и другое — ловкостью и хитростью, а если надо было, то и силой. Тех, кто мог нанести ущерб положению его господствовавшего над миром дома, он со свойственными ему бессердечием и жестокостью устранял со своего пути.

Фуггеры были целиком во власти денег — цели и источника обогащения, преданных прародителями анафеме как воплощение злого духа, разрушителя общественных устоев и морального уклада. Хорошо понимая всесилие капитала, эти представители крупнейшей среди крупных торговых фирм видели в золоте «блестящее воплощение своего сокровеннейшего жизненного принципа» [72] . Свое могущество они мерили силой денег. Если золото — высшее благо, то блажен и обладатель золота; или, как говорит Шекспир устами Тимона Афинского: