Чтение онлайн

Богатство, ценимое, более того, почитаемое превыше всего, становится силой, а сила в свою очередь — средством к достижению еще большего богатства.

И чем большими богатством и силой обладали Фуггеры, тем ненасытнее они становились. Будучи представителями нового времени, они не довольствовались тем, что было и что есть, — они стремились к большему и действовали в новых масштабах.

Не вера в бога, не глубокая религиозность определяли прежде всего их отношение к римской курии, а деньги. Лишь благодаря деньгам занимали Фуггеры столь почетное положение в обществе, могли вмешиваться во внутренние дела Ватикана, пользовались доверием папы и кардиналов. То, что южногерманский торговый и банкирский дом обосновался в Риме, став финансовым советчиком, сборщиком налогов и казначеем папы, вселявшим страх вымогателем доходов с бенефиций в германских землях, по рекомендациям которого назначались епископы и аббаты, является беспрецедентным в истории. И не без оснований возникает вопрос: могла бы курия действовать без Фуггеров так, как она действовала при их участии? Даже благосклонные к Фуггерам биографы не могут не признать, «что Фуггеры содействовали… развитию пороков и развращению курии… Религии, которой он всю свою жизнь был предан душой, Якоб… принес более вреда, чем пользы» [74] .

Судить о том, были ли Фуггеры благочестивыми католиками, — дело второстепенного значения; однако верными представляются слова: «В человеке, который похваляется своим благочестием, не следует искать истинных христианских убеждений» [75] .

Но когда стала усиливаться критика клерикальнофеодального мировоззрения, когда народ начал разуверяться в идеях о человеческом счастье в потустороннем мире и о смирении перед господами в мире земном, стал клеймить алчность и корыстолюбие духовенства, лицемерие и ханжество священников, суеверие и религиозные предрассудки и тем самым затронул жизненный нерв средневековой идеологии, ее религиозные догмы, моральный кодекс, посягнул на ее врожденное право провозвестника непогрешимой истины — тогда Фуггеры превратились в страстных поборников старой церкви, готовых без колебаний применить силу, чтобы расправиться со всеми инакомыслящими.

Основой их жизненной философии было господствовавшее тогда феодальное право — церковное и светское. Являясь мощным идеологическим оружием в руках эксплуататорского класса, оно служило средством воспитания масс в духе смирения перед силами природы, кротости, покорности судьбе, божественному провидению. Именно это и требовалось Фуггерам, чтобы властвовать над людьми, закованными в цепи социального и духовного рабства, чтобы, шагая по их согбенным трудом и гнетом спинам, подняться к вершинам сказочного богатства. Для них не существовало иного права, кроме права сильного. Поэтому они так ценили и защищали религию, духовную диктатуру церкви, которая сковывала разум, возводила кулачное право в суд божий, постулатом которой было общественное разделение народа на господ и рабов. Согласно этому мировоззрению, подданный жил на свете лишь для того, чтобы нести барщину, служить, страдать, терпеть, но не более и это было законом.

Им были чужды чувства и чаяния простого человека. Когда поддерживаемый гуманистически настроенными кругами народ сформулировал, основываясь на непредвзятой интерпретации Евангелия, свои собственные «богом данные закон и право» и поднял их выше деспотического кодекса феодальных и эксплуататорских классов, Фуггеры почувствовали, что почва, на которой они стояли, заколебалась, грозя уйти из- под их ног. Охваченный возмущением, Якоб Фуггер дал волю своим чувствам: «И вот новые проповедники учат теперь тому, что люди не должны более повиноваться. Это крестьяне не хотят более повиноваться господам своим» [76] .

И так как многие современники объявили борьбу религиозному фанатизму и нетерпимости и подняли голос в защиту свободомыслия и свободы слова, указав путь к освобождению от ставшей невыносимой зависимости, от нищеты и угнетения, Фуггеры решительно выступили против них.

Они понимали, что бунт народа против духовенства был связан с социальным брожением, размах которого не поддавался оценке. И чтобы его подавить, следовало прибегнуть к силе, заставить отрекшийся от веры народ вернуться в лоно церкви. Они категорически отвергли Реформацию, заявив о своей нерушимой приверженности к старой религии. И они взяли на себя миссию главного стража архиреакционной католической церкви и блюстителя ее мировоззрения, служившего феодализму идеологической основой для эксплуатации людей.

Стремление Фуггеров к укреплению союза с Римом совпадало с интересами короны. Император также не мог, несмотря на постоянные распри, отступиться от папской церкви. Если оставить в стороне славословия в адрес Фуггеров по поводу их примерного христианского благочестия и глубокой религиозности, то их альянс с церковью представлял собой не что иное, как средство упрочения власти. Казалось, не было более действенной силы, чем католическая религия, чтобы держать народные массы под властью деспотов. Этот прочный союз между папой, Фуггерами и императором (в него, естественно, входили также преследовавшие одни и те же цели церковные и светские князья, богатое дворянство, аристократическая часть духовенства и городские патриции) превратил страну в темное царство, где люди — творцы всех ценностей на земле, труд которых был основой существования и будущего общества, — были лишены всех благ и радостей.

На находившуюся в резком противоречии с идеологией господства революционную силу, которая рекрутировалась из крестьян и городских плебеев, была обращена вся ненависть Фуггеров. Со свойственным им «господским» высокомерием и «гордостью» эти богатые и могущественные бюргеры относились к поднявшимся слоям как к «черни». Представители высших классов общества, они располагали всеми средствами насилия и были готовы, не задумываясь, пустить их в ход.

Свою догму, гласившую, что человек рожден, что бы страдать, Фуггеры подкрепляли «страхом виселицы, неизбежной доли несчастных, которые осмелились бы возмутиться против своей нищеты и требовать естественных прав» [77] .

Биографы спешат засвидетельствовать, что, пожалуй, никто другой из южногерманских купцов не был способен так объективно оценивать внутреннюю связь, существовавшую между «свободой христианина» и социальными движениями того времени, как это всегда было свойственно Якобу Фуггеру. Тем более преступными были вытекавшие из этой оценки действия Фуггера, «решительно бросившего на чашу весов… свое могущество, когда достижение победы силами, олицетворявшими в его глазах порядок, затянулось» [78] .

Нет, Фуггеры не боялись прослыть жестокими. Их не пугала такая молва, ибо благодаря ей они вынуждали своих подданных хранить им свою «верность». Для них было надежнее и потому важнее внушать страх, а не любовь. Ибо страх питается боязнью наказания. В их глазах человек стоил меньше, чем грамм золота. И когда люди, превратившись из бессловесных рабов в зрелых граждан, осмелились объявить себя мерилом всего сущего и обратили свои силы на утверждение принципов гуманизма, жизненные устои Фуггеров зашатались.