Чтение онлайн

В июне я возвращаюсь во Францию для сдачи экзамена на степень бакалавра, который и выдерживаю с честью. Отца нет в Париже. Тетя Люсетта встречает меня дома и остается со мной в течение трех недель между письменным и устным экзаменами. Она с некоторым смятением сообщает мне, что бедный отец очень плох… Они беспокоятся, что это может быть нервное расстройство. При таких обстоятельствах каждый в семье считает, что мне следовало бы остаться еще хотя бы на один год в Лаклэрьер.

На платформе станции в день моего возвращения туда Директриса, одаривая меня долгим поцелуем, говорит:

— Теперь, Нея, Морис должен быть освобожден.

Мы теперь пленницы, пленницы, добровольные пленницы любви, питаемой двусмысленностью и фантасмагорией; наша любовь распространилась на Мориса, она усиливается в его отсутствие и все же никогда не сможет по-настоящему расцвести без него.

Он уже присутствует в каждой нашей ласке, в образах, которыми мы обмениваемся, в каждой из наших поз, положений и проб… Однажды этот плененный Морис, которого наша фантазия освобождает каждую ночь, должен будет встретиться лицом к лицу с другим Морисом, изыскивающим в своей камере возможность обрести свободу, совершенно нами неведомую. Любить друг друга — значит любить весь наш разнообразный опыт во всех его проявлениях и перестановках. Если мы не можем любить Мориса, сидящего напротив нас во плоти, то мы любим воображаемого Мориса во всей его иллюзорной вездесущности, это наша любовь, и она будет подвергнута сомнению. Все должно способствовать нашей любви…

Здесь я делаю паузу, потому что, пробуждая честолюбивые замыслы, чувство риска и нестабильности нашего предприятия, я дрожу сегодня, как это не раз бывало в прошлом, от желания и страха. Только немедленное ошеломляющее объятие может вновь успокоить меня. Да, в промежутках между этим моментом и следующим за ним мне необходимо мастурбировать, вызывать через экстаз радость и сожаление, повторно пробужденные этими переусложненными воспоминаниями, воскрешая в памяти, как я обычно вбегала в свою комнату, раздвигала ноги и с широко открытыми, но ничего не видящими глазами, не сознавая ничего, почти ничего не чувствуя, становилась лицом к окну и достигала кульминации, достигала оргазма, чтобы успокоить себя…

Любое освобождение — прежде всего дисциплина. Любое освобождение кует себе цепи, сознавая это используемое в наших целях противоречие. У Директрисы и меня имеется лишь одна цель — освободиться от неопределенности, возобновив каким-то образом переписку с Морисом. Это будет первым шагом от воображаемого к реальности.

Таким образом, снова восстановилась переписка: благодаря тюремному надзирателю мне удалось переслать Морису первое очень короткое письмо, касающееся обстоятельств, разъединивших нас, в котором я интересовалась его собственными новостями. Я заканчиваю нашей обычной прощальной фразой, тайной, наивной формулой заключенного заключенному: «Я в тебе во мне».

Ответ Мориса, присланный через неделю или немного позже, не холоден, но сдержан. Он глубоко переживает за меня, однако в тоне его письма отнюдь не слышно теплоты. Просто сообщает, что у него все в порядке. Одно успокаивает: он следует моему примеру и в конце письма добавляет: «Я в тебе во мне».

Он хочет, чтобы я взяла на себя инициативу в нашем новом способе любви. Поэтому мое второе письмо представляет собой длинное описание Директрисы, подробный отчет об испытываемых нами удовольствиях. Я заканчиваю фразой: «Она в тебе в ней во мне».

Его второе письмо куда длиннее моего и несколько высокопарное. Мне нравится этот мягкий педантизм Мориса. Он доказывает, что я была права: он любит меня больше прежнего. Он пишет, что приумножил свой гомосексуальный опыт, но не потому, что находит в нем какое-то особое удовольствие: «Я имею в виду, я не нахожу другого удовольствия». А по той причине, что это единственный способ избавиться от атмосферы ревности и разочарования, навеваемой тюрьмой.

Будь то тюремщики или «короли» заточения, тюремный закон всегда основывается на иерархии, в которой, как и в первобытном обществе, сила играет роль магической формулы. В рамках таких обществ посвященных человек поднимается с низшей ступеньки привилегированного общественного положения на высшую только в результате жестоких испытаний. Распределяемая и принимаемая сила есть основа единственно настоящего порядка.

Через чередование гомосексуальности, направленной на самых юных и слабых из посвященных, а также на сильных; через предложение любви фантазирующим онанистам (тем, кто занимается любовью с женщинами, ожидающими их на другой стороне тюремной стены) или тем другим, самым одиноким из всех, кто достигает оргазма с незнакомцем, которого у них никогда не будет; и при помощи тактики применения силы или угроз — с тем чтобы за ним не закрепился стереотип «гомосексуалиста», «педераста» или «королевы уборной» — Морис знал, как заработать себе обаятельный имидж среди своих посвященных парней. Он — их отец, мать, любовник. Таким образом, он заменил правилом силы принцип уравнительного общества, куда лучше переносимый администрацией, потому что Морис занял убедительно подобострастную по отношению к властям позицию. Старший тюремный офицер и даже начальник тюрьмы знают, что он бегает по тюрьме как главенствующий самец в группе обезьян или волчьей стае. Они воспринимают эту ситуацию все более охотно теперь, поскольку в их присутствии он выражает самую жалкую рабскую приверженность.

Морис доволен своей двуличностью. Существует лишь одна причина и одна цель этой «комедии»: передать и разделить свою любовь к Нее и, как он добавляет, «с настоящего момента свою любовь к Директрисе». Он тоже заканчивает свое письмо, изменив прощальную фразу: «Ты во мне в ней».

В то время как Директриса вместе со мной поражается такому факту и тому, как он хорошо «пристроил» свой член, не выхолащивая нашу любовь, мы все больше сожалеем о нашей неспособности вывести Мориса из игры, которая, по его мнению, находится в его ведении, но правилам которой он тем не менее по-прежнему подчиняется.

Приближаются летние каникулы, а мы не предприняли ни одного дополнительного шага вперед.

Одним июньским днем Директриса вызывает меня в свой кабинет. Она представляет меня мсье Моссу, чья нежная лысина и почти невидимые ресницы напоминают, как и его имя, анемичный лишайник.

— Мсье Мосс привез тебе важное сообщение от твоего отца… Но будет лучше, если я позволю ему самому рассказать тебе об этом.

— Итак, мадемуазель, ваш отец хочет, чтобы вы обрели свободу. Я избавлю вас от юридических подробностей. Основные последствия его решения сразу же предоставят вам большинство прав взрослого человека и, в частности, право свободного пользования своим имуществом. Это имущество, довольно значительное, главным образом состоит из двух отдельных частей: во-первых, состояние вашей покойной мамы, половина которого переходит к вам, и, во-вторых — доверительной собственности, вверенной попечению вашего отца и оформленной им на ваше имя по швейцарскому законодательству. Французский закон фактически не распространяется на действия такого рода. Ваш отец имеет значительные деловые интересы за пределами Франции — законные интересы, спешу заметить, и такие, о которых официально заявлено французским финансовым властям. Итак, ваш отец выразил желание уступить право совместного владения неразделенным недвижимым имуществом вам и вашей сестре и самому жить на довольно умеренную часть дохода от опеки, которую он считает достаточной для удовлетворения своих нужд. Капитал попечительства теоретически не может быть передан или уступлен (без права передачи). Однако договорено, что с согласия попечителей или, если вам так предпочтительнее, кандидатов вашего отца — опекунов этих денежных сумм, которые могут быть отозваны только в результате довольно сложной процедуры — вы можете передать до половины капитала. Но если ваши деловые отношения окажутся противоречащими здравому смыслу, ваша доля дохода, конечно, будет уменьшена пропорционально вашим потерям. Все определено в документе, и нам сейчас только требуется ваше согласие на урегулирование этого вопроса.