Чтение онлайн

Фрэнки и Рипли. Они были единственно важным...

Сэм бы поняла. Разве нет?

Он маленькими шажками спустился по лестнице, продолжая вытирать волосы.

Сэм, выглядевшая почти такой же красавицей, как вчера, вышла из комнатушки Рипли, которая вцепилась в ее руку. Они смотрелись хорошо, хотя между ними и чувствовалась какая-то неловкость.

— Что вы там делаете вместе? — спросил Томас. Сэм только недоуменно усмехнулась.

— Похоже, мы искали что-то, — она сделала гримаску, — под названием «Скин-бэби». [37]

— Скин-бэби нигде нет, папа.

— А у Бара в углу ты смотрела?

У Бармена был свой угол в подвале, где он любил время от времени припрятывать разные вещицы.

— Нет.

— Тогда пойди посмотри, милочка. Наверно, Бар его... или ее... в общем, погрыз...

— Бар! — повелительно крикнула Рипли, как делают маленькие девочки, изображая рассерженных матерей. — Это ты взял Скин-беби, Бар?

Странно, как даже самые естественные вещи могут показаться неловкими в присутствии незнакомого человека. В повседневной рутине ничто уже никого не смущало: все острые углы были сглажены обоюдным чувством близости. Однако стоит вмешаться незнакомцу, и все меняется. Новые люди приносили с собой иной оценочный спектр.

— Скин-бэби, да? — недоуменно переспросила Сэм, когда Рипли убежала.

— Бар! Псина паршивая! — раздалось снизу, на подвальной лестнице.

— Это одна из ее кукол, настолько похожая на живую, что мурашки по коже бегают, — пояснил Томас — Они стали называть ее Скин-бэби после того, как потеряли все ее платья. Она похожа на настоящего ребенка, теплого, розового... — Томас недовольно поджал губы. — Только мертвого.

Сэм не нашлась что ответить, и Томас добавил:

— Да, странные у меня дети, с причудами.

— А, так, значит, в папочку пошли.

— Было время, мне казалось, все дело в кормежке, а не в характере.

Сэм задумчиво посмотрела на него.

— Что случилось? — спросил Томас, хотя заранее знал ответ.

Безумие двух последних дней связало их подобием близости. Теперь, в тонкой, как паутинка, утренней тишине, близость эта казалась чем-то шокирующим, как человек, фантастическим образом просыпающийся абсолютно голым. Сэм пребывала в замешательстве, возможно, даже более, чем Томас, учитывая, что она рисковала своей карьерой.

А люди в состоянии замешательства склонны поспешно идти на попятную.

— Мне следовало бы...

— Послушай, — прервал он ее, — позавтракай вместе со мной и детьми. Почувствуй, что такое животное по имени Томас Байбл в своей берлоге. Хотя бы немного расследуй факты, прежде чем принимать решения.

«Что он говорит?»

Она в упор уставилась на него, лицо ее казалось еще более милым из-за маленьких примет, оставленных прошедшей ночью. Внимательный взгляд припухших глаз. Чуть растрепанные волосы. На скорую руку наложенная косметика. Томас подумал о синем сердце, которое она изобразила у себя в кабинете с помощью булавок.

«Не надо...»

— Правильно? — спросил он.

— Правильно, — нервно кивнула она.

Пока они шли на кухню, Томас проклинал себя как последнего идиота. Что он вытворяет? Она хотела его — вот и все, что он мог сказать. Однако он никак не мог побороть чувство, что его помощь нужна ей больше.

По какой-то причине дело это зацепило ее, даже больше чем просто зацепило.

А его проходные моменты не интересовали.

«Дети для меня — все».

Завтрак воскресным утром всегда напоминал Томасу, почему он любит свой дом, несмотря на все бедствия и клаустрофобические воспоминания, связанные с разводом. Дом опустел, он знал это, но сохранил характер застывшего кадра. Было что-то поэтичное в расположении вещей: потоки ослепительного солнца, льющиеся сквозь оконные стекла, детские лица, омытые утренним светом, блеск посуды, блики и позвякивание ножей, ложек, вилок. Деревянная добросовестность буфетов, стерильная белизна плитки. Даже тень, отбрасываемая струйкой пара, вырывающегося из чайника...

Если бы только Нора не забрала все эти чертовы растения.

— Давай, ты теперь у нас за хозяйку, девонька! — сказал Фрэнки Сэм на лучшем шотландском, который мог изобразить четырехлетний мальчуган.

Сэм метнула в него взгляд, означавший: «ты-откуда-свалился?» Солнце высветило ее улыбку.

Томас налил ей чаю, потом спросил, не хочет ли кто последний кусок бекона, что делал всегда, прежде чем отправить его в рот. Дети рассмеялись, как смеялись при этом всегда.

— А, так, значит, ты хотел? — с притворным удивлением крикнул он на Фрэнки. — Чего ж молчал?

Мобильник Сэм разразился трелью у нее в сумочке. Она негромко выругалась, взглянув на определитель номера, затем удалилась в гостиную. Томас поймал себя на том, что снова любуется ее ягодицами, на этот раз сквозь юбку.

— А ей ты тоже показывал свои штуки, пап? — спросила Рипли.

Томас чуть не подавился беконом.

— Что показывал?

— Ты спускаешь за собой воду, когда писаешь, пап? — спросил Фрэнки.

Явно настал час неприличных вопросов.

— Ладно, ребята, чтобы я больше не слышал никаких разговоров про уборную и так далее. Это уже не смешно. А будете продолжать, так тетя меня арестует. Все. Хватит. Больше никаких таких разговорчиков. О'кей?

— Так вот зачем сюда приезжало ФБР? — спросил Фрэнки.

Этого Томас и боялся.

— Нет, — осторожно начал он, — дело в том...

— Они приезжали, — прервала его Рипли, — потому что дядя Кэсс псих...

— Не смешно, Рипли.

— Что такое «псих», пап? — спросил Фрэнки.

Томас гневно посмотрел на Рипли, предупреждая, чтобы она не вмешивалась.

— «Псих» это человек, у которого в мыслях непорядок. Больной. Но я не хочу, чтобы вы употребляли это слово. Это нехорошее слово, Фрэнки. Тебя это тоже касается, Рипли.

— А ты разве не псих? — спросил Фрэнки.

Томас улыбнулся.

— Я психолог, сын. Я помогаю поправиться людям, у которых в мыслях непорядок.

Так или иначе, это была идея. Кроме наставлений, которые он давал студентам, его единственным делом было заниматься демагогическими разглагольствованиями перед аудиториями, отстаивать неясные позиции в журналах и на конференциях. Но в техническом смысле он все еще был целителем. Он находился в непосредственной близости от нуждавшихся в исцелении. До последнего времени.