Чтение онлайн

Над кучей овса, рассыпанного мною на больничном дворе, кружились и галдели счастливые птицы.

Воробьи, голуби, вороны…

Словно чьи-то души, вернувшиеся в ином обличье. Точно, как учили мои любимые верования.

Вставал рассвет.

Рассвет без мамы.

Все умерло.

Умерла мама.

Оборвалась незримая пуповина, державшая меня при ней.

Смерть мамы сокрушила меня наповал.

Рядом с нею смешными недоразумениями казались два неудачных поступления в Академию изящных искусств и все прочее, бывшее раньше.

Тогда я испытывал лишь удары судьбы.

Сегодня судьба меня просто убила.

Жизнь моя, хоть и полная внешнего блеска никогда, не была радостной и в ней всегда недоставало нежности, тепла, простых человеческих отношений.

Меня никто никогда не любил, кроме мамы. И я никого не любил, кроме нее.

Она оставалась единственным человеком, достойным моей любви.

Сам мир, в котором я был вынужден жить, заслуживал хоть капли любви только благодаря тому, что в нем оставалась мама.

Теперь мамы не стало.

Причина.

И в моей жизни не осталось больше места для любви.

К кому бы и к чему бы то ни было.

Включая весь мир.

Отныне я был в состоянии только ненавидеть.

Повернувшись, я хотел идти домой.

Как вспомнил, что с наступлением дня меня ждет в похоронное агентство. Где предстоит заказывать гроб, катафалк и похороны.

А все это, кажется, делается лишь по больничной справке.

Все измученное существо мое противилось тому, чтобы снова войти в это дышащее смертью здание.

Но я пересилил себя и вошел.

Долго расспрашивал, кто мне может дать справку.

Выяснилось, что дает ее какая-то особая служба, но подписывает лечащий врач, который ответственен за смерть моей мамы.

Лечащим был именно тот, в золотых очках, с которым я разговаривал.

Я опасался, что его сейчас еще нет в больнице — и мне придется прийти сюда еще раз, чего моя душа просто не выдержит…

На мое счастье, он был еще тут. Или уже тут — в моем отуманенном сознании плохо различались эти понятия.

Мне сказали, что он сейчас в прозекторской.

Что это за заведение, я не успел сообразить.

Просто пошел по нужной лестнице, открыл дверь с указанным номером — и на меня обрушился поток яркого света.

Под мощными лампами стоял стол.

На столе лежало тело.

Врачи собирались его вскрывать, чтобы точно установить причину смерти — я наконец вспомнил, что такое прозекторская.

Желтое тело в лучах нестерпимого света готовилось к последним мукам…

Мне не сказали, кто это.

Я узнал чутьем, как зверь издали видит родного.

Ссохшееся тело моей мамы.

Совсем маленькое, именно оно лежало на столе.

Пытаясь не впустить в себя зрительный образ, я против воли успел заметить ее груди.

И тут же зажмурился и вышел вон, затворив дверь.

Но маленькие, высохшие, состоящие из одних лишь ненатурально черных сосков и сделавшиеся плоскими груди моей мамы горели в моих закрытых глазах.

Называясь художником, я никогда еще не рисовал обнаженной натуры.

У меня не было достаточно денег, чтобы нанимать натурщиц, а в Академию я не попал.

Будучи увлеченным лишь живописью, я не обращал внимания на девочек. Я оставался девственником, я вообще ни разу в жизни еще не видел раздетой женщины.

И чудовищной судьбе моей оказалось угодным, чтобы первым в моей жизни обнаженным женским телом оказались мертвые желтые останки моей нечастной мамы…

Я вернулся домой, когда рассвет, залив кровавым заревом, еще не превратил ночь окончательно в день.

Сестра, вероятно, спала, думая, что я дежурю в больнице.

Осторожно, чтобы не разбудить ее раньше времени, я прокрался в свою комнату.

Сел на кровать и зажал себе рот.

Жизнь была закончена.

… — Открой, придурок! — сестра пинала дверь ногами.

Я понял, что еще немного — и она выломает замок.

Я встал и отпер.

— Приехали тетя с дядей, — объявила она. — Они возмущены твоим

недостойным поведением. И спрашивают, когда кто-нибудь позаботится о том, чтобы мать обрядили и привезли наконец домой.

Она так и сказала — «мать». Они все говорили только «мать». Лишь я один называл маму мамой. И лишь для меня она составляла главную часть вселенной. Которая сейчас рухнула.

— Они… — продолжала сестра.

— Уймись и оставь меня в покое, — перебил ее я. — У меня еще полно дел. Без твоих тетушек и дядюшек.

Я сказал именно «твоих», хотя она являлась моей родной сестрой, и все родственники у нас были общие. Но для них смерть и похороны моей мамы означала лишь повод приехать из близлежащих городов, собраться и посудачить о всякой ерунде. И в очередной раз поругать меня.

Маминого любимого, но абсолютно никчемного сына.

Юношу девятнадцати лет, не принятого в академию художеств, не имеющего профессии, заработков и определенных надежд на жизнь.

Недостойного и ничтожного отпрыска всей их ветви.

Я посмотрел на свои руки и понял, что все еще держу свои незабудки.

И тут же, с молниеносно пробившей меня ясностью, вспомнил, как они тут оказались.

Мама настолько любила эту мою картину, что отправляясь — надо полагать, осознанно — умирать в больницу, прихватила ее с собой.

Чтобы три веточки наивных голубых цветов до самого угасания света напоминали ей о ее столь же наивном и не приспособленном к жизни голубоглазом сыне, который остался в несуществующе далекой столице.