Незабудки
Шрифт:
Но вышло ужасно.
Или… Или с каким-то странным намеком.
Вода впитала красный свет заката.
Заката маминой жизни.
И моей тоже.
Ведь я, которого даже мама порой называла «ненормальным», не мог назвать себя дураком.
И понимал, что с уходом мамы лишился источника силы и веры в себя.
И вряд ли решусь в третий раз штурмовать академию. Где меня уже не допустили к экзаменам. А если и решусь, то опять провалюсь, причем с еще большим треском.
Закат, только закат.
Мама умерла, с нею уходит моя собственная жизнь.
А ну и пусть, отчаянно думал я, рассматривая рисунок.
Даже я, отрешенный от мира художник, давно чувствовал, что воздухе неспокойно. Все предвещало большую войну. Которая случится не сегодня-завтра.
Знал я также, что ввиду найденных у меня психических отклонений и общей слабости здоровья меня наверняка признают негодным и не возьмут по призыву, а отправят в какую-нибудь нестроевую часть.
Вагнер опять ревел во мне…
Меня — в нестроевую?
Этому не бывать.
Я знал, что с началом войны я обязательно прорвусь добровольцем в действующую армию, чего бы мне то ни стоило.
А попав туда, буду лезть в самое пекло. На рожон и под пули. На любой войне всегда нужны люди, которым нечего терять. И такой человек, как я, окажется чрезвычайно ценным.
А мне терять в самом деле нечего.
Умерла мама.
Умерла моя надежда стать художником.
А не имея надежды стать кем-то, прославить свое имя и оставить его в анналах истории, просто незачем жить.
И я буду воевать так, чтобы пасть смертью храбрых.
Чтобы спокойно поживающей сестре пришло с фронта извещение.
О том, что сын ее отца — никчемный слюнтяй, большеглазый истерик, льющий слезы и убежавший со смертного одра собственной матери — в самом деле герой. Спасший жизни десятку человек.
Да. Будет именно так.
Но…
Но я знал, что на войне все часто случается наоборот.
Погибают стремящиеся выжить.
И остаются невредимыми те, кому жизнь не нужна.
И я имею реальный шанс вернуться назад с той, еще не задуманной даже самими политиками войны.
Так может продиктовать моя карма.
Живым. И, возможно, невредимым.
Только уже иным, нежели теперь.
Иным…
Красная злоба на мир никуда не уйдет; искалеченное детство не забудется никогда.
Но у меня появятся силы.
И вот уж тогда я покажу всем, на что способен невостребованный художник. Отвергнутый родственниками человек, закрывшийся сейчас в своей душной каморке над листком картона с незабудками.
Я снова взглянул на рисунок.
Вода по-прежнему была красной.
Но теперь она налилась не закатом, а рассветом.
Рассветом моей собственной новой — еще не ведомой, но уже предугадываемой жизни.
Жизни, в которой я наконец встану в полный рост.
И отомщу всем и за все.
Судьбе и людям.
И всему миру, так не любящему меня сейчас.
Я уничтожу до основания весь ваш лживый ханжеский мир, — с ненавистью думал я, слыша сквозь дверь вернувшиеся голоса родственников.
Где в цене лишь внешняя добродетель и никто не знает о человеческих чувствах.
Я сделаю так, что все вы будете ползать на коленях и поклоняться мне — мне, мне, неудавшемуся художнику, перевернувшему все ваше бытие.
Я устрою вам такое, что вода в самом деле станет красной, только не от солнца, а от пролитой крови. И не только в моем нарисованном стакане…
Я прищурился, и передо мной заволновались целые моря крови. В ушах звучал уже не Вагнер, а рев толпы. Откуда-то текла сила неведомого рока, которая влекла меня куда-то далеко. Куда — я и сам еще не знал.
Сквозь меня, сотрясая мое тело, проносились апокалиптические картины.
Я вызвал какую-то небывалую бурю в своей душе. Шторм и бурю, каких не испытывал никогда прежде.
Картины чудовищных разрушений, уничтожавших и одновременно очищавших поганый людской мирок, были настолько сильными и страшными, что я, кажется, потерял сознание.
Всего на миг.
Несмотря на то, что уроды доктора привыкли признавать меня ненормальным.
Я тут же вернулся обратно. И помнил все виденное.
И разум мой был яснее ясного.
Я знал, что все нужно делать по порядку.
Строго по порядку.
Тогда все получится.
Моря крови и буря апокалипсиса, и я на вершине мира — все это пока впереди.
А сейчас мне нужно подписать законченный рисунок.
Пусть его не увидит больше никто: я выберу момент и тайком от всех положу его в мамин гроб. Под маленькую подушечку, на которой покоится сейчас ее невесомая голова. Пусть эти три голубых незабудки в красной воде так и истлеют вместе с картоном в медленно гниющем гробу… Пусть.
Но ничто сделанное мною не может оставаться безымянным.
Я всегда аккуратно помечал любое свое произведение.
Причем своим настоящим именем.
В отличие от одноклассников, которые на подбор писали стихи и печатали их в местных газетах под немыслимыми псевдонимами.
Я любил свое имя и не стыдился его.
Даже фамилию свою любил, несмотря на то, что она досталась от ненавистного отца. И подписывался я не инициалами, а полностью, не сокращая ни единой буквы.
Потому что отец — это отец. А я — это я. Между нами пропасть.