Чтение онлайн

Максимов бессилен был изменить душевное состояние Ниссо и решил, что только время излечит ее. Но все же он старался вовлечь девушку в любую работу, давал ей различные поручения. Ниссо не отказывалась: ухаживала за больными и ранеными, таскала из ручья воду, стирала белье, мыла посуду, готовила пищу, доила корову, ходила в селение за молоком.

Только в присутствии Шо-Пира Ниссо оживлялась и разговаривала легко и свободно. Шо-Пир расспрашивал Ниссо обо всех сиатангских делах, и ей поневоле пришлось заинтересоваться ими. Сидя на табуретке у кровати Шо-Пира, Ниссо подробно рассказывала обо всем, что ей удавалось узнать. Однажды она вернулась из селения вместе с Кендыри, вошла к Шо-Пиру, сказала:

– Он добрый человек. Он хочет посмотреть на тебя.

Всегдашнее недоброжелательство к Кендыри укреплялось в Шо-Пире смутными, почти безотчетными подозрениями. Шо-Пиру странным казалось, что басмачи перед нападением так хорошо были осведомлены о расположении селения, о том, где жила Ниссо, и о дне появления каравана, - не случайно же нападение произошло именно на тропе? Как мог Азиз-хон точно знать обо всем? Конечно, многое здесь следовало приписать купцу Мирзо-Хуру, но и купец не мог знать всего. Последним, кто пришел в Сиатанг из Яхбара, был Кендыри... Странным казалось Шо-Пиру и тесное общение Кендыри с бандой, когда басмачи находились в крепости...

– Хорошо, Ниссо. Только сама уйди. Без тебя говорить хочу.

Ниссо ушла. Кендыри, вступив в комнату, низко поклонился Шо-Пиру, подумал: "Достаточно бодр. Жаль. Пожалуй, выживет!" Выпрямился, сказал:

– Благословение покровителю! Вижу: тебе лучше, Шо-Пир... В темной буре даже свет молнии освещает путь смелым. Ты храбро защищался, Шо-Пир, - один девятнадцать волков предал аду! Слышал я. Счастье великое нам: ты жив.

– Да, еще поживу теперь!
– не в силах оторвать голову от подушки, произнес Шо-Пир.

– Как бледен ты. Крови много ушло, наверное?

– Скажи, Кендыри... Сядь сюда вот на табуретку... Так... Скажи... Почему Азиз-хон не боялся, что ты зарежешь его?

Холодные глаза Кендыри чуть прищурились. "Допрашивать хочет? Пусть!"

– Я сказал Азиз-хону: прокляты неверные, счастье принес ты, хан; кончилась, слава покровителю, советская власть... Хитрый я... Если собаке положить в рот кусок мяса, - она не укусит дающего...

– Хорошо... А если бы басмачи остались, ты и дальше кормил бы их таким "мясом"?

– Я, Шо-Пир, - твердо сказал Кендыри, - знал: ты придешь, красные солдаты придут. Человека послал к тебе. Разве могло быть иначе? ("Вот тебе ход конем!")

– А если бы человек не добежал до Волости?.. ("Да, Ниссо говорила, что именно он послал перебежчика. Это факт...")

– Когда на краю Яхбара, в селении Чорку, Шир-Мамат мне встретился, я разговаривал с ним... Я, Шо-Пир, много видел людей, в глаза смотрю - сердце вижу. Шир-Мамат человек надежный... ("Арестован ли он?") Проводником сюда отряду мог быть. Ведь правда?

– Возможно...

– Если б думал иначе я, сам побежал бы в Волость!

Оба умолкли. Кендыри вынул из-под тюбетейки подснежный цветок, бережно расправил его, вставил стебелек в трещинку в спинке кровати над подушкой Шо-Пира.

– Как мог ты при басмачах взять Ниссо из башни, перенести в зерновую яму? И кто был второй человек?

Не уклоняясь от взора Шо-Пира, Кендыри ответил прямо и твердо:

– Спали басмачи... Я сказал себе: красные солдаты придут, скоро, наверное, придут. Шо-Пир придет... ("О! В этом я действительно не сомневался... Но... только Талейран мог бы предвидеть, что всех вас не перережут".) Должна жить Ниссо, думаю. Шо-Пир любит ее: невеста Бахтиора она... Такой час был - все спали. Я подумал: если не я, кто спасет ее? А второго человека не знаю. Басмач. Восемь монет у меня было. Бритва была у меня. Подумал: пусть выберет монеты или легкую смерть. Он выбрал монеты.

– Куда делся он?

Кендыри подавил зевок. ("Сидит еще в горах Бхара или уже побежал сообщить о моем провале?")

– Не знаю, Шо-Пир. Убили его, наверное...

– А если бы в тот час кто-нибудь проснулся?

– А, достойный!.. ("Да, тут я действительно рисковал. Но вот оправдалось".) Что спрашиваешь?.. С Бахтиором рядом сейчас лежал бы я. Сто лет все говорили бы: вот тоже ничего был человек, не трусом был. Душа моя в орле, быть может, летала бы... Много опасного было. Вот, Шо-Пир, если бы не подобрал я это маленькое ружье, разве не убил бы меня купец? ("Да, да, надо предупредить вопрос".)

"Лучше бы ты их не убивал, - подумал Шо-Пир.
– Пригодились бы".

– Вижу, зерно горит, - продолжал Кендыри.
– Сердце из ущельцев вынимает купец, Науруз-бека послушался. Кровь в голову мне. Хорошо я сделал, убил собак... ("Знал бы ты, кто научил их поджечь зерно!")

"Если они и впрямь враги ему, а он человек горячий... Ну, тут и я бы..." - Шо-Пир смягчился:

– А скажи, Кендыри... В ту минуту, когда...

Дверь распахнулась. На пороге появился Максимов:

– Что еще здесь за разговор? Безобразие это... А вы, почтенный посетитель, извольте-ка отсюда убираться...

– Не понимает по-русски он, - сказал Шо-Пир.

Кендыри поймал себя на желании выругаться по-русски. "Показал бы я тебе, эскулап, как выгонять меня", и, словно в ответ на его мысль, Максимов сделал решительный жест:

– Поймет! Поймет!
– и, подтолкнув Кендыри, выпроводил его из комнаты. А вы... Кого я вам разрешил принимать? Швецова, старуху, Ниссо да этого... как его... Худояра.

– Худодода, - слабо улыбнулся утомленный разговором Шо-Пир.

– Все равно. Никого больше! У человека начинаются гнойный плеврит, осложнения, всякая гадость, а он... Извольте быть дисциплинированным, а не то... на замок, одиночество, и никаких разговоров...
– и, изменив тон, Максимов склонился над Шо-Пиром.
– Ну, как самочувствие?.. Слабость, а?

– Черт бы ее побрал...
– закрывая глаза, пробормотал Шо-Пир.

– Ну вот. А туда же рыпается! Примите-ка это вот...
– и Максимов поднес к бескровным губам Шо-Пира какие-то капли.

Ниссо попыталась войти, но врач ее не пустил. Она направилась во вторую, большую комнату, подсела к постели Рыбьей Кости.

Перевязанная, вся в примочках и пластырях, Рыбья Кость была еще очень слаба. Избили ее так нещадно, что Максимов назначил ей не меньше десяти дней постели. В широкой мужской сорочке, взятой Максимовым из товаров, доставленных караваном, с волосами, туго обвязанными белой косынкой, худая, изможденная, Рыбья Кость казалась давно и тяжело больной.