Чтение онлайн

— Читай.

Знакомый почерк, почерк родного отца, поплыл перед растерянным взглядом Ползунова… Несколько десятков слов. Он перечитал их бессчетное количество раз и запомнил до конца жизни.

Затем Шварц показал и фотографию. При этом он заметил завистливый взгляд Ползунова. Пододвинув к возбужденному солдату листок бумаги и автоматическую ручку, Шварц приказал:

— Пиши.

Он продиктовал ответ отцу, который по своему содержанию скорее походил на обязательство Ползунова шпионить против своей страны.

Шварц не любил отвлеченных рассуждений. Он был человеком дела. Он заставил Ползунова подробно описать свою жизнь, указать имена и места жительства всех родственников и близких знакомых, кратко охарактеризовать их.

Все это внимательно перечитал и, глядя на Ползунова в упор, тихо, почти шепотом, вынес приговор:

— За измену — смерть. — И, улыбнувшись, добавил: — Обоим, — указав при этом на Ползунова и фотографию отца. — А теперь можете идти к фрейлейн.

Униженный, дрожащий, Ползунов вдруг с предельной ясностью понял, что случилось непоправимое, страшное, что теперь он в крепких руках этого страшного человека. И почему-то ему показалось, что своей жизни у него больше не будет.

Поэтому Ползунов ощутил острую потребность заглушить остатки проданной совести водкой, забыться в объятьях продажной женщины.

Оставшись один, Шварц перечитал еще раз письмо Ползунова к отцу. Лезвием бритвы аккуратно отрезал верхнюю часть листа со словами: «Дорогой папочка!» Оставшуюся часть подколол к другим бумагам, написанным Ползуновым.

Подошел к балкону, распахнул дверь.

Стояла непроглядная ночь, крепким, спокойным сном опала Вена.

А через час он уже отстукивал в центр известную криптограмму:

«Русский солдат оформлен…»

В последующие приезды Ползунова в Вену Шварц всегда его ждал в своей машине в условленном месте. Ползунов незаметно садился в машину и сразу же набрасывал на себя приготовленные Шварцем плащ, шарф и шляпу. Так они добирались до квартиры Шварца. Во время этих встреч резидент почти не давал никаких заданий разведывательного характера своему новому агенту даже по авиасоединению, в котором тот проходил службу. Он лишь настойчиво обрабатывал его в антисоветском духе и кропотливо обучал технике шпионажа и связи. По указанию хозяев, Шварц подготавливал Ползунова на длительное оседание в СССР. Ползунов готовился для нанесения удара в спину своей родине, своему народу. Для этой цели и отрабатывались различные варианты.

Предвидя перебои в связях, Шварц и вручил ему, по его просьбе «для большей стойкости», адрес, письмо и фото отца, которые возлюбленная им австрийка старательно зашила в погон его гимнастерки.

Шварц потирал руки. Матерый шпионский волк имел основания быть довольным. А я, занимаясь разоблачением Ползунова, и не подозревал, что судьба сведет меня, и не один раз, с матерым шпионом Шварцем…

Шли мы с Ибрагимом по широкой зеленой улице, через южную окраину города, туда, где среди высоких деревьев прятались пансионат и кемпинг. Был самый разгар туристского сезона. Гости из многих стран, привлекаемые неувядаемой красотой Кавказа, заполняли городские и загородные гостиницы. Но мы-то знали, что среди них есть и такие, которых влекла к нам не экзотика туристских маршрутов.

Присутствием в городе таких «гостей» и объяснялась наша прогулка в этот тихий загородный, район, считающийся излюбленным местом отдыха.

Шли мы молча и не спеша, занятые своими мыслями.

Вскоре слева от дороги замелькали утопающие в зелени белые шапки палаток кемпинга. В густых зарослях кустаре ника, в стороне от палаток, нас поджидала женщина.

— Я вас побеспокоила? — спросила она, когда мы приблизились.

Я сразу же опознал ее по голосу. Накануне она позвонила в управление и попросила приехать, помочь ей разобраться в ее сомнениях. По телефону мы условились о времени и месте встречи.

— Беспокойство — наша профессия, — ответил я, здороваясь и пожимая ей руку. — Да и ваша тоже, раз вы решили работать в таком беспокойном месте. Чем чаще вы будете нас беспокоить, тем больше мы будем беспокоиться о делах, — заключил я полушутя.

— Это так, — усмехнулась она. — Но вот, скажите, зачем человеку выбрасывать изорванные бумаги не у своей палатки, а у чужой, хотя там стоит такая же урна?

— Нельзя ли подробнее?

Я всматривался в лицо женщины: запоминались две крутые морщины, седые волосы и большие выразительные глаза.

Ночью приехал какой-то Мориц, и не один, а с дамой. Приехал на собственной автомашине, — тихо, но твердо говорила она. — Так вот, ранним утром иду я по дорожке и вижу: вышел он в брюках и рубашке, без пиджака, осмотрелся по сторонам, словно вор, и двинулся к другой палатке, подальше. Бросил в урну бумаги и опять к себе. А я думаю, зачем эти бумаги бросать у чужой палатки?

— Ин-те-рес-но, — посмотрев на меня и пожимая плечами, многозначительно произнес Ибрагим. Затем он уточнил ряд вопросов, которые могли ему помочь при установлении наблюдения за Морицем и его спутницей.

— Спасибо, мы все проверим, — прощаясь, поблагодарил ее я за своевременное сообщение о подозрительных действиях иностранца.

— Проверьте, сынки, проверьте, не нравится мне эта пара, — скороговоркой проговорила она и, поклонившись, ушла.

— Звоните, если будет необходимость, — сказал я вслед.

Мы вышли из густых зарослей, и снова ослепило нас яркое июльское солнце. Вершины гор утопали в нежно-розовой дымке…

Вечером в душном тесном кабинете управления мы опять встретились с Ибрагимом.

— Давай подведем итог, — сказал я, — что нам известно об этом Морице?

Ибрагим заглянул в свою записную книжку:

— Мориц со своей спутницей пробыли в нашем городе всего один день, но уже видно, что их все время тянет туда, где находятся советские военнослужащие.

Ибрагим пробежал глазами другую страницу записной книжки: