Нокаут
Шрифт:
— Стойте… Стой, стрелять буду! — закричал что есть силы Стенли.
На полуторке не откликались. Освещенные лунным светом ее пассажиры в фантастических одеяниях и в гриме походили на вурдалаков. Услышав грозное «стрелять буду!», вурдалаки бросились ничком в кузов. Грузовик не сбавлял хода.
— Километров через пять дорога пошире станет. Обгоним и загородим путь, — объявил шофер.
Беглецы, однако, тоже шевелили мозгами. Из-за борта полуторки стали вылетать какие-то тоненькие палочки. Коварный Женщинов горстями швырял на дорогу запас гвоздей, приготовленный для брошенного на произвол судьбы олимпийца.
Раздался выстрел — и «Газ-67» юзом скатился в кювет.
— Задний баллон прокололи!.. Хорошо еще, что не передний, а то бы костей не собрали, — шофер, чертыхнувшись, полез за домкратом.
Фрэнк тихо бесился.
Глава XXVII. Вещий сон в летнюю ночь
Льву Яковлевичу приснился страшный сон…
Экс-казначей вскрикнул и приподнялся на своем необъятном ложе.
— Где я? — прошептал он, отирая выступившую на лбу испарину.
Ночь таинственно шелестела листьями орешины, и они, повиснув над тахтой огромным черным опахалом, веяли прохладу. В переплетах веток елочными игрушками блестели звезды.
Сопако прислушался… Пел свою бесконечную песенку арык. Рядышком на заваленной одеялами тахте сопел Винокуров, правее, чуть ближе к дувалу, по-детски вздыхая, спал юный Тилляев. Он устроился в гамаке.
— Куда мы попали? — с беспокойством подумал Сопако.
Вдалеке проникновенно и страстно закричал ишак. Лев Яковлевич вспомнил: они ночуют у Сатыбалдыева. Сопако вздохнул с облегчением, мысленно пожелал своей далекой спутнице жизни, страдающей сердцем, счастливых сновидений, поплотнее завернулся в одеяло, зажмурился… в глазах замелькали разноцветные кружочки и искорки, сладкая истома охватила тело, экс-казначей провалился в бездонную пропасть грез и бесконечности…
Случилось невероятное. Из разноцветных кружочков выскочил и закружился в сатанинском визге большой рыжий муравей с головой Эфиальтыча. Страшный сон, только что заставивший Сопако проснуться в холодном поту, словно подкарауливал свою жертву и с новой силой вторично обрушился на нее. Лев Яковлевич стонал и плакал, пытался проснуться до наступления уже известной ему ужасной развязки… А муравей все кружился и кружился. Вот он подпрыгнул и вцепился мощными челюстями в колено экс-казначея. Все тело пронизала нестерпимая боль. С содроганием Сопако смахнул отвратительного муравья наземь. Тот упал, встряхнулся, как собака, и дико захохотал.
— Хам! — крикнул Льву Яковлевичу муравей пронзительно и зло. — Ха-а-ам!! Ха-ха-хам!
И вдруг Сопако почувствовал, как опадает и сжимается, съеживается его тело, руки и ноги превращаются в отвратительные рыжие суставчатые лапы. Никаких зеркал нет, но Лев Яковлевич ясно видит перед собой омерзительного рыжего муравья. Муравей этот он, Сопако, с небритыми щетинистыми щеками, сивой кабаньей шевелюрой и блеклыми, обшаривающими мир глазками.
Оба муравья сидят на засохшей былинке, а вокруг шагают гиганты, обутые в тяжелые, подбитые гвоздями башмаки. Головы гигантов упираются в небо, каждый их шаг — без конца и без края.
— Да ведь это обыкновенные люди, — сообразил Сопако. — Они мне кажутся гигантами, потому что я — муравей!
…Огромные башмаки вот-вот растопчут былинку с химерическими насекомыми. Эфиальтыч и Сопако спрыгивают с былинки, вырывая клочки, цепляются за борта брюк великанов, изворачиваются, чтобы не попасть под смертоносную подошву… Навстречу судорожными скачками приближается черный мохнатый паук, его немигающие сине-голубые глаза горят бешенство-м, он прыгает, впивается в руки, в ноги прохожих, брызжет ядовитой слюной, и на его спине отливает матовым блеском большой белый крест.
«Где я видел примерно такой же крест? — соображает Лев Яковлевич. — Да… Ну, конечно! Нечто подобное я видел на бортах фашистского танка, охранявшего увеселительное заведение господ офицеров в Пятигорске!.. Боже!.. Да ведь этот паук — Сергей Владимирович Винокуров… «Викинг»!
Муравей с головой Никодима Эфиальтыча Златовратского стал карабкаться на холмик. Сопако уже знал, что это муравьиная куча. Здесь сновали рыжие насекомые, и все они кого-то напоминали: законопослушного общественника Порт-Саидова, ретивого администратора Сигизмунда Кенгураева… Все они суетились, издавали отвратительные вопли, строя свой крохотный мирок, упрятанный от солнца в глубину подземелий.
— Берегитесь, Эфиальтыч! — закричал муравей с физиономией Льва Яковлевича.
К шевелящейся куче шагали великаньи сапоги. Их подошвы заслоняли небосвод, поблескивали гвоздями… Миг — и взлетела страшная подошва над муравьиным мирком. Морду муравья-Эфиальтыча исказила гримаса ужаса. Сопако заметил: этот мураш испустил дух раньше, чем сапог гиганта опустился на него, опрокинулся на спину, застыл, он даже не пискнул, когда его припечатала к земле нога великана, разворотившая муравейник.
Сопако, леденея от страха, наблюдал за агонией мирка, и вдруг синеглазый паук с шипеньем бросился на Льва Яковлевича. Железные паучьи челюсти впились ему в горло, холодно блестя страшными глазами, чудовище высасывало из Сопако жизнь… Вот-вот и конец…
Померкло небо, спрятавшееся за огромную, в стальных бляшках, подошву, великан опустил ногу, сплющил и мураша, и злобного паука…
— А-а-а-а! — пронзительно закричал Лев Яковлевич и вторично проснулся.
Рядом похрапывал Винокуров. И без того бледное, резко очерченное лицо «Викинга», с темными густыми бровями, словно серебрилось и, казалось, не живой человек лежит на тахте, а какой-то шутник завернул в простыню и уложил мраморную статую.
Но вот губы статуи зашевелились, забормотали непонятные слова. Сопако разобрал лишь «йес». Винокуров тоже, должно быть, спал тревожным сном. Лев Яковлевич наклонился к лицу шефа, напряженно разглядывая его, как если бы хотел запомнить каждую черточку. «Что, если… удрать? — мелькнула мысль. — Оторвал от семьи, обманул, раздавил, лишил спокойного доходного места в «Идеале», — экс-казначей все больше распалялся. — Сбежать?.. Душу высосет, паук проклятый! А?..— Сопако осенило: — Выдать! Выдать! По существу, я никакого вреда не причинял… Отделаюсь легко. Разоблачить! Сообщить!» — душа старика пела.
Сергей Владимирович пошевелился, открыл глаза. Сердце Льва Яковлевича с грохотом провалилось в живот и забилось, как в агонии. Экс-казначей отпрянул назад, тщетно пытаясь что-либо придумать в оправдание.
— Какого черта вы уставились на меня, как убийца на спящую жертву? — буркнул «Викинг». Он явно был не в духе.
— Я… я… я, — забуксовал Лев Яковлевич, силясь найти объяснение своему поступку. И неожиданно для самого себя, не отдавая отчета, для чего он это делает, рассказал от начала до конца, не опуская самых мелких деталей, рассказал дважды привидевшийся ему страшный сон.