НОСТАЛЬГИЯ
Шрифт:
С тихим гулом ползут по трапу пассажиры. «Шилка», очевидно, без груза — ватерлиния видна над водой и трап круто подымается с берега.
Ни суетни, ни истерической нервозности в толпе не заметно. Все как-то настороженно тихи. Деловито шепчутся. Изредка только прорывается негромкий окрик:
— Генерал М. здесь?
— Здесь.
— Мичман Р. Ищут мичмана.
– Есть!
И опять только тихий гул. Ночь теплая, темная. Чуть-чуть накрапывает дождик. Подымаюсь с толпой на палубу. Никто никаких пропусков не спрашивает.
— Постараемся пробиться в каюты,—советует
В.— Погода, кажется, будет скверная.
Но в каюты уже не пробраться.
— Интересно, как мы двинемся. Ведь машины не
работают,— говорю я.
— Может быть, еще наладят. Ведь не останемся
же мы здесь! Слышите пальбу? Это, говорят, атаман
Григорьев берет Одессу-Товарную. Пожалуй, ночью
они будут уже здесь.
Пароход набивается все плотнее и плотнее. Уже трудно двигаться по палубе.
— Постойте здесь,—говорит В.—Я попробую
пробраться глубже.
Я подошла к борту и стала глядеть в море.
Тихое, темное и спокойное было море, наша новая дорога в неизвестное. Пахло мокрым канатом. Поблескивали огоньки на рейде, где большие, серьезные и важные корабли, набитые важными и сведущими персонами, таинственно переговаривались световыми сигналами. Готовились в дальний путь, в свободные моря, к спокойным берегам.
— Пропадать будем,—тихо пробормотал кто-то
около меня.— Если не найдут буксира, чтобы увел
нас на рейд, крышка нам. Канун да ладан.
— Ба-ба-бах! — отвечала ему Одесса-Товарная.
— Зарево! Видите?
— В городе, говорят, уже грабят.
— Господи! Господи!..
И вдруг кто-то тихо запел. Красивый женский голос. Я нагнулась: примостившись на чемодане, сидела молоденькая нарядная барышня. Покачивала ножкой, перекинутой через колено, и задумчиво пела цыганский романс:
Где бы ни скиталась я душистою весною,
Я вижу тот же сон, и им волнуюсь я…
Поет!
— Как это так вы можете петь? — удивился кто-
то.
— А мне все равно. Надоело.
— Видно, еще не много претерпели!—продол
жал удивлявшийся.
— Ну нет, все-таки порядочно. Усадьбу сожгли,
брат пропал без вести… Еле успели удрать.
— А вы что же, помещица, что ли?
— Я-то? Я еще и института не кончила.
Повернула лицо к тихому морю и снова запела:
…душистою весною…
Я вижу тот же сон…
Сидит на чемодане, болтает ногой в светлом башмачке, живет мечтой.
А рядом кто-то, не то вздыхая, не то икая, жует
булку. А маленький пузатенький господин робко у меня спрашивает:
— Вы, извините, госпожа Тэффи? Я, извините, Беркин. Я немного вас уже видал. Может быть, вы мне можете дать совет? Я не знаю, оставаться мне на пароходе или вернуться в Одессу?
И уже шепотом:
— У меня при себе крупная сумма. Вы мне можете поручиться, что на пароход не пролезли большевики?
— Да я-то почем знаю? Вы же видите, что я сама здесь.
— Вы здесь, но, может быть, вы не рискуете, а я рискую так, как я вам уже сказал… Простите, но меня, извините, очень знобит исключительно от страха, так как имею на себе фуфайку… Так вы советуете остаться? Умоляю вас, я сделаю, как вы решите!
— Ну как же я могу брать на себя ответственность!
— Ну, я же вас умоляю!
Я взглянула на него: все лицо дрожит, и углы рта опустились — плачет, что ли?
— По-моему, оставайтесь здесь. Здесь спокойнее, а в город как вы теперь проберетесь? Темно, пусто — вас еще ограбят.
— Уф, как вы, однако, правы! Ну, вот я уже и спокоен.
Вернулся В.
— Все каюты и коридоры битком набиты. Нашел место только в ванной. Там, кроме нас, будут еще двое. Вам уступили скамеечку, я и еще одна личность на полу и один в ванне. Вещи наши уже свалены в трюм.
Подошел инженер О. и рассказал новости: из пароходной команды нет ни души. Все убежали в город, очевидно, желая сдать пароход большевикам. Машина разобрана, многих частей не хватает. Не то унесены они или уничтожены с умыслом — чтоб не дать нам уйти и увести «Шилку», не то просто в целях ремонта. Нашли забившихся в трюм китайцев, пароходных слуг. Они сначала делали вид, что ничего не знают и не понимают, но когда им пригрозили револьвером, указали, где спрятаны кое-какие части машин. Тотчас начали разыскивать среди
пассажиров механиков и инженеров. Вызвался О. и еще двое-трое и приступили к работе. Надеются собрать машину. Но работы много, и придется кое-что самим смастерить. Не хватало каких-то подшипников. Если удастся починить — мы спасены. А нет, так дело дрянь.
Начали искать среди пассажиров моряков, чтобы взяли на себя командование. Нашлось несколько человек, и выбрали командиром капитана Рябинина…
Но, собственно говоря, публика ничего обо всех этих делах не знала и даже не спрашивала. Размещали ручной багаж, чтобы удобнее было сидеть, укладывали детей спать, устраивали жизнь. Инженер О. спустился в машинное отделение.
Я пошла бродить по пароходу. Кое-где в толпе мелькнули знакомые лица: профессор Мякотин, Федор Волькенштейн, Ксюнин, Титов… Товарищ министра юстиции Ильяшенко (впоследствии убитый большевиками).
На полу в коридорах, на лестницах, на связках каната, под трубой, на скамейках, под скамейками — всюду лежали и сидели люди.
— Господа! Да ведь мы поехали! —закричал
вдруг чей-то радостный голос.— Мы едем!
— Пошли! Пошли!
Тихо поворачивался берег, поворачивались огоньки на рейде.