Новосёлы
Шрифт:
А Женя верть от неё в сторону! Затолкал чемоданы на заднее сиденье «Москвича», стукнул дверкой.
Иван Иванович ещё ничего не понимал. Смотрел на всё это, медленно приближался к нам, постукивая палкой о тротуар.
Вышла тётя Клима в зимнем пальто, и Васина мама с редькой и перцем в руках, и Галка без ничего.
– Ну, мои дорогие, не поминайте лихом! – вздохнула тётя Клима и поцеловалась с тётей Клавой. Остальным взрослым просто руку подала, на Ивана Ивановича и не посмотрела.
Женя открыл перед ней переднюю дверку. Николай Николаевич обходил машину спереди – занять шофёрское место.
– Что такое? Что это значит, Клима?! – поднял свою палку Дервоед.
– Не Клима я вам больше, а Климентия Даниловна, и не Дервоед, а Ковалевская!
Климентия Даниловна спряталась в машине, хлопнула дверкой.
– Куда ты? Куда… вы?! – забежал перед машиной Иван Иванович, поднял обе руки. Как будто мяч хотел поймать.
Дверка приоткрылась.
– На кудыкину гору!
Грох! «Москвич» загудел – и назад, а не вперед. Отскочил метров пятнадцать – и за дом!
– Стойте! Стойте! – бросился вслед за ними Дервоед. – Ограбили-и-и! – и палкой вдогонку – трах!
Палка скользнула под заднее колесо и хрупнула. «Москвич» исчез…
– Задержите! Милиция-я! – побежал через сквер к гаражам Дервоед.
Никто не смеялся. У всех были хмурые лица.
Не к гаражам бежал Иван Иванович, а на соседнюю, Партизанскую улицу. Там, около гастронома, стояла телефонная будка. Наверное, звонить в милицию.
– Ну и ну… – тихо сказала Васина мама. – Она почти всё ему оставила, в чём стоит поехала, а он: «Ограбили!»
– Хоть бы не испортил ей отъезд, – вздохнула Галина мама. – Милиция может снять с поезда до выяснения дела.
Но пока что Иван Иванович испортил вечер нам. Люди начали расходиться.
Бабушка вдруг вспомнила что-то, схватила меня и Марину за руки:
– Стоят уши развесив, слушают… Там кино детское по телевизору начинается!
Марина уперлась ногой в первую ступеньку крыльца, запрокинула кверху лицо:
– Ой, смотрите! Небо бежит! Небо бежит!
И все, кто успел услышать её, не отошёл ещё далеко, посмотрели вверх, оторвав взгляд от земли.
Не небо бежало, а облака. Белые, раззолоченные комки с огненными и розовыми краями.
Красивые, как в сказке…
Где-то за городом полыхал закат.
«РАЗ, ДВА, ТРИ – ЧЕЛОВЕЧЕК, ОЖИВИ!»
Люди добрые, спасите!
Сентябрь кончается, а у нас ещё конца-края нет работе и репетициям. Не жизнь настала, а карусель.
Прибегаешь из школы, пообедаешь – и за стол, уроки делать. Темп – как на сто метров бегут с барьерами. Но хорошо готовили уроки, честное слово! Никто не придирался ни в школе, ни дома. И Левон Иванович не упрекал.
К дяде Левону забегаем и до уроков, и вечером. Он каждому уже дал листки с теми словами, которые куклы должны говорить.
Гулять времени совсем не осталось. Даже почитать что интересное не выберешь ни минутки. Кричат: «Иди спать!», а я за книжку и в туалет. Сидишь себе – удобно, тихо. Если б ещё столик откидной приделать к стене, вот было бы здорово!
Когда первый раз я надолго исчез в туалете, все наши переполошились. Стучат потихоньку в дверь:
– Женя, что с тобой? Ты не заболел?
Во второй раз папа раскусил мои хитрости. Услышал, как шелестят страницы, как я фыркаю от смеха. Подошёл потихоньку – щёлк! Запер дверь снаружи на засов и свет в туалете выключил.
– Вот теперь можешь сидеть хоть до утра.
А кому охота сидеть в темнице? Попел немножко – не поётся. Подекламировал те слова, что Эрпид-один должен говорить, когда первый раз с Ванькой встречается: «Парлэ ву франсэ? Ду ю спик инглиш? Говорите ли вы по-русски? Приветствую вас, представителя землян!»
Наконец папа смилостивился, выпустил меня.
Забыл сказать: Эрпида-один буду играть я. То есть – водить. Павлуша – Ваньку, Серёжа – Эрпида-два. Эрпиды твёрдые и на палочках, крутишь за палочку – Эрпид вертит головой. Никуда мне руку не надо засовывать. Легче с Эрпидами, чем с перчаточными Ванькой, Танькой, Жучком и медведем.
Хвастался Вася, что будет Жучком! Но Левон Иванович поручил ему роль Таньки, и Жучком стал Жора. А медведь самому Левону Ивановичу достался. Мы ведь не можем зареветь так, как Мишка. Пищать, как мышь или котёнок, – пожалуйста.
Вася и Жора два дня ходили надутые, недовольные. Но потом смирились с новыми ролями. Одно плохо – Вася не умел читать, роль запоминал только с чужих слов. А Жора теперь везде лает на разные лады – упражняется. Затявкал раз и на уроке, и все начали смотреть под его парту. Неужели собачонку в класс притащил? Но Мария Сергеевна не спускала с него глаз, и он больше ни разу не тявкнул.
А те деревянно-пластилиновые сердцевины, знаете, как из Эрпида вынули? Разрезали панцирь ножом, и половинки снялись. Бумага с клеем так усохла, что сделалась как фанера. И голову так разрезали, и туловище. Потом половинки соединили, стыки заклеили липкой лентой и несколькими слоями бумажных полос. И ещё одному Эрпиду голову и туловище лепили по тем же болванкам. А головы Таньки и Ваньки – по тем гипсовым формам. Правильнее – половинки голов. Их сушили, вынимали, тоже склеивали, зачищали, раскрашивали, прикрепляли к туловищам…
После всего слепили из папье-маше два шара, из которых Эрпиды выходят вначале и в которые возвращаются в конце. Надували красно-белый шар Генки и по нему лепили. Только маленький участочек не залепили, через эту дырку Генкин шар вынимали. Выпускали воздух и вынимали сморщенный мешочек. Опять надували, опять по нему лепили. Никто не думал, что с этими куклами и реквизитом (это дяди Левона словечко) столько всякой работы.
Говорил Левон Иванович, что сам сошьёт медведя и Жучка. Но он только помог тёте Любе, Павлушиной маме, скроить их по своим рисункам и чертежам, а шить Любовь Васильевна не дала: «Что вы! Что вы! Не мужская это работа, тут терпение нужно».