Объект «Зеро»
Шрифт:
Суд был недолгим, а приговор – суровым. Вскоре бойцы Акки вбили в землю у ворот восемь заостренных кольев, обильно смазав их бараньим салом из монастырских запасов.
– Надеюсь, они не получают сейчас удовольствие, – хмуро пробормотала Акка, наблюдая, как раздевают орущих от ужаса легионеров.
Когда все было закончено, рота двинулась прочь, а у монастырских ворот, извиваясь на кольях и выкрикивая проклятия, остались восемь последних «парней Каракурта». Надеюсь, они прожили достаточно долго, чтобы прочувствовать всю меру страдания, на которое раньше так легко и охотно обрекали других…
6 января 2008 года
Первым человеком, который встретил нас на подходе, оказался Цендорж. Меня несли на носилках. Он подбежал, упал на одно колено, бухнул себя кулаком в грудь:
– Клим-сечен!
Я улыбнулся разбитыми губами:
– Спасибо, Цендорж.
Вскоре мы добрались до укрепленного лагеря – палатки, костры, аппетитный запах мясной похлебки. Батальонный врач, молодой парнишка, учившийся в свое время у Изольды Ивановны, осмотрел меня. Он уже знал, какая участь постигла послушниц и мать Марию, и все время повторял:
– Как же это, а? Ведь она же только добро… только добро делала.
Я ничего не сказал этому впечатлительному юноше, но подумал: «Добро почему-то всегда идет рука об руку со злом. Великий век был эпохой добра, но во имя этого добра люди пролили реки крови. Это неправильно, но это – жизнь».
Вечером, после заката, когда я, перебинтованный и накормленный, лежал на удобном ложе из шкур, ко мне в палатку пришла Акка. Села рядом, провела рукой по волосам. Я невольно сделал движение головой и тут же смутился – получилось как у кота, которого гладит хозяйка.
– Поговорим? – спросила Акка.
– Давай.
И – молчание. Я лежал и слышал сдержанный шум лагеря: голоса бойцов, звон оружия, треск ломаемых сучьев – кто-то запасал топливо для костров.
Наконец Акка решилась и спросила, осторожно, медленно выговаривая слова:
– Клим… Скажи… пожалуйста, скажи – где вы… где все-таки ты был три года?
«Черт! Эх, Аня, Аня, «айрон мейдон», даже сейчас тебя больше всего волнует не человек, а дело», – с горечью подумал я и ответил:
– Скажу, но сначала ответь: почему ты назначила командующим Борчика?
Вновь – молчание. Я скосил глаза, посмотрел на нее и с удивлением заметил, что Акка смутилась!
– Аня. – Я произнес ее имя и сам вздрогнул от того, как это прозвучало. – Аня, чем тебя покорил этот… слизняк?
– Он не слизняк, – торопливо заговорила Акка, и я почувствовал, как ей трудно и тяжело произносить эти слова. – Он просто… неуверенный… был. Я думала – человеку надо дать шанс, и он раскроется, станет настоящим…
«Эге, да ведь она пожалела его! – Мне вдруг стало весело. – Акка Кнебекайзе пожалела маленького гусенка, надеясь, что тот станет сильным и отважным, под стать ей. А гусенок оказался злобной трусливой тварью… Или нет? Или все еще проще… У-у-у, а ведь верно, не зря же один писатель в свое время сказал: «Русские бабы не знают, что такое любовь. Они или восторгаются, или жалеют, но с таким темпераментом, с такой чувственностью и страстью, что могут сжечь самую сильную любовь». Так вот в чем твой секрет, Анечка. Ларчик открывался очень просто. Я-то, дурак, все время думал, что тебе нужен такой же железный, как ты сама, мужчина, и из кожи вон лез, а удостоился лишь титула «генаврика». Ты же просто искала… сына, что ли? В общем, того, о ком нужно заботиться и кого можно пожалеть…»
– Я ответила на твой вопрос? – По ее голосу я понял, что Акка справилась с собой.
– Будем считать, что да.
– Тогда теперь говори ты.
– А что говорить? Разве ты не читала моих дневников?
Акка странно посмотрела на меня:
– Твоих дневников? Ты до сих пор ведешь дневник? Но где и как я могла их прочитать?
«Ай да Цендорж!» – мысленно я поблагодарил монгола, хотя сам велел ему передать записки Акке. Но теперь даже к лучшему, что она их не читала.
– Ну, что же ты молчишь, Клим Елисеев? Лжецом ты никогда не был.
Я приподнялся на локте, скривился от боли в боку.
– Да, Аня, я не был лжецом. Генаврику – так, кажется, ты когда-то меня назвала? – ни к чему лгать.
– Нет, – задумчиво глядя на меня, покачала головой Акка. – Ты теперь уже не генаврик. Все изменилось. Сейчас ты больше всего похож на того мужика из старинной побасенки: «Я медведя поймал! Так веди сюда. Не могу, медведь не пускает». Ты будешь говорить?!
Последнюю фразу она практически выкрикнула – на щеках обозначились резкие складки.
– Что ж, уговор дороже денег, – вздохнул я. – Начну с главного: после крушения «Кондора» на склоне одной из гор Экваториального хребта мы пошли на запад, стараясь как можно быстрее покинуть высокогорье – у нас не было ни еды, ни теплых вещей. И вот там…
В изголовье моего ложа что-то зашуршало. Акка, до того внимательно смотревшая на меня, перевела взгляд, и я увидел, как ее зрачки вдруг расширились, а лицо исказилось.
– Тихо, друзья мои, тихо, – прошелестел в палатке знакомый голос. – Эта штука бьет наповал с километровой дистанции, а уж с полуметра у вас просто нет шансов.
Вывернув голову, я увидел вороненый ствол пулевой винтовки, смотрящий на нас, а над ним в прорезе полога жутко улыбалось изуродованное лицо Лускуса…
– Зачем пришел? – хрипло спросила Акка.
– В таких ситуация обычно говорят: «Здесь вопросы задаю я», – сдержанно хохотнул Лускус. – Во-первых, здравствуйте. Домина Анна. Клим Олегович, рад видеть вас если не в добром, то по крайней мере в здравии.
– Что-то раньше таких любезных речей от тебя слышно не было, – фыркнул я. – Или набрался у своего императора? Там, при дворе, поди, одни высокоученые мужи, да? А за главного искусника у вас Каракурт. Глотку кому-нибудь перережет, крови попьет – потом сонет сочинит. Так?
Я тянул время, лихорадочно соображая, что предпринять. Умирать очень не хотелось, но и сидеть в одной палатке с предателем – это тоже было выше моих сил. Аккой, похоже, овладели еще более сильные эмоции, и она потихоньку, медленно, тянула левой рукой из ножен кинжал.
– Слушайте, ребята… – неожиданно как-то очень по-простому, по-дружески произнес Лускус, – вы чего, в самом деле? Совсем озверели? Какой Каракурт, какой двор? Я по делу, речь о жизни и смерти, если так можно выразиться. А вы… Один зубами меня готов загрызть, другая уже ножик достала, сейчас воткнет в единственный глаз.