Обида
Шрифт:
Прямо от двери Таня стремительно подошла к нему, дотронулась легонько, концами пальцев до его плеча и спросила:
— Ну, как дела, Митя? Как ты себя сегодня чувствуешь?
— Как молодой бог, — буркнул Митька и отвернулся.
— Что случилось? У тебя какая-нибудь беда? — Таня перестала улыбаться.
— Это не со мной случилось, — Митька медленно поднял голову.
— А с кем?
— С тобой!
— Со мной?! — Таня так удивилась, что отошла на шаг. — Митька, ну как ты меня напугал! Я подумала, и вправду что-то произошло! А со мной ничего! Честное-пречестное, ничего, ты не беспокойся!
— Нет, случилось! — Митька непримиримо вскинул подбородок.
Таня внимательно поглядела ему в глаза.
— Ты не шутишь… Нет, — сказала она. — Что-нибудь серьезное? Я натворила что-нибудь?
— Да, — сказал Митька. — Да! Подлость и предательство.
— Я?! — Танины глаза стали такие огромные, такие темные сделались ее глаза, что Митьке захотелось закричать какие-нибудь другие, не такие безвозвратные слова, сказать, что он ошибся, что хотел не то сказать…
Но не успел.
Таня повернулась и, чуть не сбив с ног учителя арифметики, бросилась вон из класса.
Митька рванулся было за ней, но учителю удалось ухватить его на бегу за шиворот и остановить.
— Вы это что, уважаемые, с ума посходили? — отдуваясь, проговорил пожилой толстый Селиван Аркадьевич и встряхнул Митьку. — Одна коза чуть не забодала — бежит, понимаете, с сумасшедшими глазами, второй тоже несется, понимаете ли, башкой своей свинцовой целится прямо человеку в серединку… Да вы что это?!.
Митька тяжело плюхнулся за парту, потом попытался опять вскочить, но под взглядом Селивана Аркадьевича снова уселся.
Учитель не спускал с него глаз.
Серега тоже искоса взглянул на Митьку и придвинул записку:
«Ты зачем так Таньку? Она хорошая, а ты дурак!»
Митька на минуту ошеломленно застыл от обиды. Потом с громким треском, остервенело выдрал прямо из тетрадки по арифметике чистый лист и написал:
«Все вы хорошие! А еще сунешься не в свои дела, будет у тебя нос кривой!»
Серега прочитал.
Не глядя на Митьку, торжественно и медленно сложил записку, сунул в верхний карман курточки так, что она торчала, как уголок белого платка.
Лицо у него сделалось оскорбленное и многозначительное. А тут еще Надя Королева обернулась и тихо сказала: «Эх, ты!» И так она это сказала, что Митьке совсем уж худо сделалось.
Митька в пол-уха слушал арифметику и исподтишка наблюдал за Серегой.
Он уже ясно понимал, что слова его — и сказанные Тане, и написанные Сереге — были глупые и злые, и ему уж хотелось, чтобы все началось сначала. И этих дурацких, поспешных слов не было бы вовсе. Ох, как он хотел этого! И вот тогда-то Митька впервые так отчетливо и ясно понял, что слово, действительно, не воробей.
— Серега, — спросил он, — как ты думаешь, куда она побежала?
— Топиться, — угрюмо проворчал Серега и отвернулся.
— Ну да! — Митька решил прикинуться дурачком и сделал вид, что принял Серегины слова всерьез. — Где здесь утопиться? Ни Невы, ни одной самой завалящей речки.
Но Серегу ему провести не удалось. Тот насмешливо поглядел на Митьку, хмыкнул и сказал:
— В ванне. Или… или в бассейне.
Лучше бы он этого не говорил, потому что при упоминании о бассейне Митька снова ожесточился.
— Ну и шут с вами! — закричал он на весь класс. — Все вы липовые дружки, пучок — пятачок!
— Выйди, Линев, вон из класса, — спокойно приказал Селиван Аркадьевич, — а завтра пусть мать придет. Мне твои фокусы надоели.
И он продолжал объяснять урок, пока Митька медленно и обреченно складывал в портфель свои тетради и книжки.
Потом он, сгорбившись, двинулся к двери и все, затихнув, глядели на него.
— Все из-за Таньки. Из-за нее, из-за нее! Это она все устроила, — злорадно прошептала на весь класс вредная сплетница Пузакова Таисия.
Митька услыхал это и вздрогнул, и на миг остановился, но потом снова медленно побрел к выходу.
И Селиван Аркадьевич, видно, тоже услышал, потому что вдруг прокашлялся, вроде бы даже каким-то смущенным кашлем, и неожиданно сказал:
— Это… кхм… Линев! Ладно, иди проветрись, а мать можешь не звать. На сей раз прощаю. Но в следующий раз, — голос его уже уверенно зарокотал, — если еще в классе услышу, настанет у тебя плохая жизнь, понял?
Митька, не оборачиваясь, кивнул и вышел вон из класса в пустой, гулкий коридор, зацокал по кафелю подковками.
VIII. Как человеку заболеть
Пузакова Таисия, которая ни в коем случае не разрешала называть себя Таськой, потому что считала имя это неблагозвучным и слишком простецким, и потому называемая всеми просто Пузо, трещала, захлебываясь:
— Я все знаю! Я все, девочки, как есть, знаю! Эта воображала на Митьку директору нажаловалась. Она еще давным-давно, еще когда мы с ней незнакомые были и потому дружили, говорила, что Линев про нее в лифте «дура» написал. Она, эта Танька, нос-то задирает, девочки, задирает! Говорит мне — сплетница, а сама прямо — директору. Ждала, ждала и выждала! Я все, как есть, девочки, знаю! Ей-богу, знаю!.
Митька услыхал это случайно. Вот уж три дня, как он себе места не находил. Таня в школе не появлялась.
Девочки, которые были у нее дома, говорили, что она больна, у нее грипп или даже свинка, но Митька-то знал, что это все враки. Свинкой в малышовой группе детсада болеют, а грипп в Ленинграде уже прошел. Кончился грипп.
Митька считал, что Таня просто от несправедливых его слов заболела.
И он не знал, куда себя деть, что сделать.
Митька казнился, переживал, хотел пойти к ней домой, будто общественник и делегат, но испугался, что Таня не захочет с ним разговаривать и тогда ему совсем уже будет труба.