Чтение онлайн

Нет, сначала объяснить ему, а уж потом сорвать.

Но для этого, конечно, слишком уже поздно… Когда в последний раз он по-настоящему беседовал со Стивом? Прошло четыре года? Больше?

Закончив вытирать столовое серебро, Честер пересек загаженную гостиную и в раздумье остановился у лестницы.

По крайней мере, безумная музыка сейчас не грохотала. Быть может, это признак того, что Стив все-таки взрослеет? Должно же к нему с возрастом прийти наконец понимание, что замыкаться в себе нельзя и, что бы ни произошло, как бы больно ни было, жизнь продолжается, надо только постараться пережить эту боль, вытравить ее из себя и жить дальше. Не этому ли отец обязан научить сына? Если с тобой что-то стряслось, какая-то беда, пусть даже трагедия, главное – не опускать руки, не сдаваться, и тогда все преодолеешь. Так, что ли? Наверное, так.

– Ты занят, Стив? – крикнул он наверх. Ответа не было. – Не хочешь поговорить с отцом?

Он сам удивился тому, как заколотилось его сердце.

Стив его не слышал или не хотел услышать. Он расхаживал взад-вперед по комнате, гулко – бум, бум! – стуча ботинками по линолеуму. Что он там – молится на свои картинки или же наклеивает новые?

– Стив!

Бум, бум! – в ответ, и сердце отзывалось эхом.

Ридпэт поднялся по ступенькам до места, откуда была видна дверь – конечно, закрытая – в комнату сына. Глаза его сейчас были на уровне пола второго этажа, и через зазор между полом и дверью он видел мелькающие – бум, бум, бум! – ботинки Стива. Тот, словно маятник, ходил по прямой от одной стены к другой и что-то бормотал – как показалось Честеру: "Слышу тебя". Слышу тебя – бум, бум, бум! – слышу тебя – бум, бум, бум! – слышу тебя…

– Ну и отлично, раз слышишь, – сказал Ридпэт-старший. – Как насчет вылезти из своей берлоги и дернуть со стариком пивка? – В горле у него и в самом деле пересохло.

Вот дьявол, а ведь он, кажется, побаивается собственного сына. – Эй, как насчет пивка, говорю?

Слышу тебя – бум, бум! – слышу тебя – бум, бум, бум! – слышу тебя…

Черные подошвы ботинок появились в щели – бум, бум! – снова исчезли – бум, бум! – через пять или шесть секунд вернулись и опять исчезли…

– Пивка? – жалобно повторил Честер, понимая уже, что кого бы или что бы Стив там ни слышал, на отца никакого внимания он не обращал.

Временами Честеру казалось, что Стив сейчас живет в каком-то другом мире, в другом измерении, оттуда лишь изредка доносился чей-то металлический голос, как из старого разбитого приемника.

– А-а-а! – донеслось из-за двери – возглас то ли наслаждения, то ли внезапно пришедшего постижения некой истины, как будто кто-то только что завершил ее объяснение.

Внезапно шаги стихли.

И вдруг у Честера потемнело в глазах: он вспомнил жуткий сон – это должно было быть сном! – привидевшийся ему прошлой зимой. Он вновь увидел громадную птицу, которая рвалась в окно Стива, разбивая стекла, колотя огромными крыльями по стене, царапая подоконник неимоверными когтями…

– О Господи! – прошептал он в ужасе.

Стив повторил: "А-а-а!" – однако черные его подошвы в щели больше не мелькали.

Птица билась, билась об окно, о стену, мотая из стороны в сторону жутким клювом… Вдруг Честера посетила сумасшедшая мысль о том, что та птица из кошмарного сна была сейчас в комнате Стива…

Бум! – послышалось из комнаты слева, где как раз и было окно, и почти одновременно – бум, бум! – на этот раз справа.

Тот, первый, бум! – ведь это птица спрыгнула с подоконника… А почему подошв не видно? Очень просто: она носит его по комнате на крыльях, и его восклицание – а-а-а! – это выражение восторга от полета.

Да быть того не может! Вероятно, он просто что-то не так расслышал, а ботинок Стива больше не видно, потому что…

Потому… Дьявол, почему же все-таки? Вот чем заканчиваются бесконечные разговоры о ночных кошмарах. Я все летел и летел, не в силах вернуться на землю… Ридпэт ощутил невыносимый холод и тут же замер: ботинок Стива отчетливо шаркнул по полу – это был именно не шаг (бум!), а шарканье, как бы в полете. И еще раз, и еще!

– Когда освободишься, спустись – нужно поговорить, – произнес Ридпэт, обращаясь, в общем-то, не к сыну, а к самому себе.

Происходило это все в пятницу вечером. Честер Ридпэт проковылял в подвал и откупорил хранимую в загашнике бутылку "Четыре розы".

Том Фланаген впервые расстался с матерью через две недели после описанных выше событий. Все это время, с того самого утра, как перестало биться сердце Хартли Фланагена, его вдова и сын были неразлучны: вместе они отправились к владельцу похоронного бюро исполнить все формальности, вместе принимали пищу, вместе проводили бессонные ночи в гостиной, беседуя друг с другом. Мистер Баудуин, страховой агент, сообщил, что Хартли Фланаген оставил им достаточно средств, чтобы оплачивать все счета на долгие годы вперед. Вместе они связались с преподобным Даусоном Таймом и обговорили процедуру прощания с покойным. Том сидел бок о бок с Рейчел, когда она обзванивала всех, кого необходимо, и когда она рыдала молча, и когда, сдерживая слезы, проговорила: "Оно, наверное, и к лучшему, что он ушел от нас: он так исстрадался от невыносимой боли…" Том, устроившись в неудобном викторианском кресле, присутствовал при посещении преподобного мистера Тайма. Толстый священник, подсев к матери на диван и дыша на нее мятной жвачкой, изрек: "Неисповедимы пути Господни. На все воля Его, и всякая трагедия предначертана Им". Том видел, что мать, как и сам он, сильно сомневалась, что постигшая их семью трагедия случилась по Божьему соизволению.

Вместе с нею он ходил за покупками, принимал посетителей, выслушивал многочисленные соболезнования во время церемонии прощания и, наконец, стоял с ней рядом у свежевыкопанной могилы в такое теплое воскресенье, внезапно вспомнив, что было первое апреля – День дурака. Он смотрел на пришедших попрощаться с Хартли его коллег-юристов с женами, его друзей, кузенов и прочих родственников: одни лица выражали искреннюю скорбь, другие – скуку и нетерпение, третьи – даже некоторое смущение. У него не было времени перекинуться словом с кем-либо из них, даже с Дэлом: нужно было возвращаться домой, накрывать на стол для поминок. "Ну, поднимись же из этой ямы, – мысленно обратился он к отцу, – вернись к нам, стань опять таким как был, скажи, что это просто неудачная шутка…"

Необыкновенно горячие для этого времени года солнечные лучи немилосердно палили, преподобный мистер Тайм говорил длинно и нудно, выдавая себя за друга покойного; апрельский ветер задувал песок в могилу и ворошил цветы; трава на кладбище казалась такой жесткой и острой, что о нее можно было пораниться. Потом все кончилось. Он, как и мама, разрыдался и не хотел отходить от могилы, когда ее стали закапывать.

Он взглянул на толстого, благоухающего мятной жвачкой Даусона Тайма, на коллег-юристов, на всех этих лоснящихся, откормленных животных, хищников. Стены вокруг него рухнули, его якорь был оборван внезапно налетевшей бурей – теперь он остался без поддержки и защиты. Гриф оказался прав: настало время пуститься в долгий путь по сумрачной, полной опасностей долине, причем в одиночку.

– Ты ведь можешь некоторое время не ходить в школу, да? – спросила мать, когда гости после поминок разошлись и они остались одни в доме, из которого ушла душа.

Нет, в школу он ходить сейчас не собирался.

На пятый день мама поинтересовалась: "Том, не хочешь выйти на улицу?" Он лишь покачал головой. На шестой день она повторила вопрос, добавив, что, наверное, пора уже вернуться в школу, не то он пропустит столько, что нагнать потом не сможет. И снова он ответил "нет". Вернуться к обычной, повседневной жизни означало, по его мнению, предать память отца. Но когда на седьмой день Рейчел Фланаген задала ему тот же вопрос, он был вынужден признать, что преждевременно взрослая жизнь уже слишком затянулась. Мать сказала ему: