Чтение онлайн

Перед дверью Том замялся в предчувствии неизбежного разговора с Дэлом об отце, прежде чем они начнут готовиться к выступлению. Послышались мягкие шаги Бада по ступенькам, из распахнутого окна донесся отдаленный всплеск воды – кто-то, очевидно, нырнул в бассейн. Из-за двери Дэла не было слышно ровным счетом ничего. Вслед за всплеском он услышал через окно растягивающий слова голос Валерии Хиллман. Дэл, должно быть, спал – такая тишина стояла в его комнате.

Том нерешительно поднял руку, опустил, затем снова поднял и наконец постучал. Ответа не было. Может, он со своей крестной в бассейне? Но если так, Бад должен был его предупредить…

– Дэл! – чуть ли не шепотом позвал Том и снова постучал.

Снаружи раздался взрыв смеха, из-за которого Том еле разобрал чуть слышный голос Дэла:

Заходи.

Это было произнесено тоже полушепотом, да еще с каким-то сосредоточенным усилием.

Том, повернув ручку, мягко толкнул дверь. В комнате стояла почти непроглядная темень, и Тома снова охватило ощущение, что он прямо из-под солнечно-безоблачного неба Аризоны вступает в некий таинственно-потусторонний мир, принадлежащий Дэлу.

– Дэл!

– Проходи.

Том медленно шагнул во мрак. Сначала он не видел ничего, за исключением громадного аквариума на фоне плотно задернутых штор да чуть мерцающих глянцевой поверхностью фотографий великих иллюзионистов на стене. Когда глаза слегка привыкли к темноте, он обратил внимание на размеры комнаты: она была чуть ли не в два раза больше прежней. Справа громоздились коробки и какие-то деревяшки, слева обнаружилось еще более затененное пространство.

– Посмотри, – донесся именно оттуда повелительный голос Дэла.

– Эй, ты где? – позвал его Том, поначалу рассмотрев лишь контуры кровати.

И тут же челюсть у него отвисла: напряженное тело его друга зависло прямо в воздухе, футах в четырех над кроватью. Дэл повернулся к нему лицом – его улыбка напоминала акулью.

Том, разумеется, не мог видеть выражение собственной физиономии, но Дэл от одного взгляда на него покатился со смеху. Не переставая хохотать, он начал спуск, причем каким-то странным образом: сначала резко опустился почти на фут и так же резко остановился, потом, уже медленнее, соскользнул вниз еще на полтора фута. Том рванулся было подхватить его, однако не смог сделать ни шага. Дэл снова рассмеялся, опустил на кровать сначала одну ногу, а потом и все тело.

Пока Том ошеломленно наблюдал, как к Дэлу возвращается его нормальное лицо, размышляя, грохнется ли он сейчас в обморок или его стошнит, тело друга снова воспарило над кроватью и зависло на расстоянии вытянутой руки.

– Вот этим мы и завершим наше представление, – выговорил, давясь от смеха, Дэл.

На этот раз смех не помешал ему удержаться в воздухе.

– На следующий день – а было это воскресенье – я все еще не мог оправиться от потрясения, – рассказывал Том во время нашего третьего свидания в «Занзибаре». – Больше всего меня угнетала противоестественность того, чему я стал свидетелем, потому что это происходило на самом деле. То была настоящая левитация, то есть всамделишное – без дураков – .колдовство, кульминация всей этой чертовщины: кошмарных птиц, жутких видений и прочего. Мне сделалось действительно дурно. Вступив, вернее, будучи вовлечен в мир магии, я потерял способность отличать реальность от иллюзии – все перемешалось.

Я вышел из дому. Мой пес Спарки тут же проснулся и запрыгал вокруг меня, требуя поиграть с ним: швырнуть его любимую игрушку – старый, замызганный теннисный мяч. Я поднял слюнявый мячик и кинул его к загородке. Спарки бросился за ним, и в этот момент что-то начало происходить с воздухом вокруг: он сгустился, потемнел и сделался каким-то зернистым, ну совсем как старая фотография. Спарки недоуменно закрутился на одном месте, потом заскулил и, поджав хвост, рванулся назад к дому. Реакцию пса я очень хорошо запомнил.

Она принесла мне некоторое облегчение: я не терял рассудок, это действительно происходило, и даже пес это почувствовал.

А потом я увидел на месте загородки уже знакомый маленький дом из сказки, с коричневой дверью и тростниковой крышей, окруженный громадными деревьями. Старик смотрел на меня из окошка возле двери, поглаживая свою длинную бороду.

Я двинулся по тропинке к дому. «Сейчас, – думал я, – сейчас я наконец узнаю…» Что именно? Точно не скажу, ноу меня было ощущение, что древний старик-волшебник объяснит мне все-все-все, рассеет все мои сомнения. Дойдя до двери, я опять взглянул в окошко и остановился, пораженный его видом, таким же напуганным и больным, какой был у меня в то кошмарное утро. Вот только для него такое выражение лица представлялось абсолютно неуместным. Старик отпрянул от окошка.

Я распахнул дверь.

Изнутри дом был погружен в кромешную тьму. Горела лишь одна свеча – она, наверное, стояла на каминной полке, но, казалось, висела в воздухе. Света она не давала никакого: точно так кошачий глаз сверкает в ночной тьме.

Дверь за моей спиной вдруг захлопнулась. Напуганный, я повернулся, чтобы выскочить из дома, однако двери не увидел.

Неясный звук сзади заставил меня снова обернуться: что-то ко мне приближалось.

И тут я чуть не потерял голову от ужаса: это было не одно «что-то», а множество – может, четыре или пять, а может быть, и сотня, и от этих таинственных существ веяло неким потусторонним извращенным злом. Что бы это ни было, я понимал, что оно исходит от незнакомца, виденного мной во сне или наяву на Мейса-лейн за день до начала учебного года. Было такое ощущение, что весь волшебный мир, в который я окунулся в этом доме в прошлый раз, оборотился вдруг злом.

Передо мной возникла кошмарная морда, за ней – еще и еще.

Эти рожи – более гнусных я в жизни не видел – скалились, хохотали, высовывали длиннющие языки и вдруг исчезли так же внезапно, как и появились.

Теперь позади свечи возникло пятно света, а в нем – кисти рук, изображающие голову собаки, словно в театре теней. В таком театре я не раз бывал и раньше, но столь искусного изображения еще не видел: уши у собаки стояли торчком, язык, будто в жару, вывалился наружу, и было в этой картинке что-то зловещее. Вдруг собачья голова повернулась ко мне – уж такого в театре теней сроду не увидишь. Но я продолжал видеть и уши торчком, и шею… Пальцы чуть раздвинулись, изображая сверкающие глаза, и, уверяю тебя, это выглядело не менее жутко, чем те безумные рожи. Глаза горели пустым, ничего не выражающим светом, и в то же время было в них совершенно определенное выражение: они прямо-таки излучали безумную злобу. Тут до меня дошло, что голова была не собачьей, а волчьей.