Обретение
Шрифт:
«Третий год. Третья вспышка. Еще ближе к нам. Еще мощнее. Настолько, что ее засекли уже не только ученые-астрономы, но любители.»
Третья точка, третья линия. Они выстраивались в идеальную, пугающую своей неумолимостью прямую, устремленную прямо к сердцу Солнечной системы. К нам.
«Соединив точки, мы получили траекторию - строгая прямая. И сделали прогноз. В прошлом году мы зафиксировали четвертую вспышку. Прямо на предсказанном месте, с отклонением в ноль целых ноль ноль ноль три процента.»
В кают-компании стояла гробовая, давящая тишина. Было слышно, как за стеной поскрипывает корпус судна и гудит вентиляция.
«Мы проанализировали спектр излучения. Оно... реликтовое. Древнее, чем наша галактика. Расчеты показывают, что его источник начал свой путь миллиарды лет назад, возможно, на заре времен. И по нашим расчетам, через сорок восемь часов, эта... волна, этот луч... достигнет Земли.»
Он обвел взглядом ошеломленную, побелевшую команду. Его взгляд задержался на каждом из нас, будто запоминая.
«В момент вспышки Земля будет повернута к ней так, что лучшее место для наблюдения — именно здесь, в этих водах. Кроме этого под излучение попадает половина Индии, Китай, Монголия, Россия до Урала, Новая Зеландия, вся Австралия, восточная часть Африки - территории почти всего Тихого Океана и Индийского. Не попадают под прямой удар обе Америки, Европа, центральная и западная Африка. Направлена для фиксации и изучения явления только наша экспедиция. Мы будем первыми и единственными свидетелями.»
Кто-то нервно, громко сглотнул. Итальянец Гвидо, наш веселый механик, всегда улыбчивый и громкий, медленно, почти машинально перекрестился, его рука дрожала.
«Однако данные, несмотря на все меры, просочились. Пресса, блогеры... они уже окрестили это «Судным лучом». Всемирная истерия нарастает. Все ожидают, что он и станет тем самым концом света.»
Он тяжело вздохнул, и его лицо озарилось мрачной, кривой улыбкой старого морского волка, смотрящего в лицо тайфуну.
«Если это и вправду конец, друзья... то у нас, выходит, самые лучшие места. В первом ряду. И, если что, — он с силой хлопнул ладонью по столу, заставляя кого-то вздрогнуть, — нас ждет быстрый и чистый конец. Без мучений. Комфортно, с научной точки зрения безумно интересно и... по-настоящему.»
Его шутка, горькая и отчаянная, повисла в воздухе и разбилась о наши каменные, испуганные лица. Мы расходились молча, не глядя друг на друга, потрясенные до самого нутра. Весь наш научный энтузиазм, азарт первооткрывателей испарился, уступив место холодному, животному, первобытному страху. Страху неведомого.
Следующий день прошел в гнетущем, давящем молчании. Мы механически готовили аппаратуру, проверяли датчики, но делали это как запрограммированные роботы, чьи души уже улетели вперед, навстречу тому, что должно было случиться. Алексей (я тогда еще был Алексеем) чувствовал, как холодный, тяжелый ком паники медленно нарастает где-то под ложечкой. «Конец света». Эти слова звучали в голове навязчиво и нереально. Первая мысль: родители. Он должен позвонить. Сказать... что? Предупредить? Попрощаться? Обнять их через эту ниточку спутниковой связи? Он так и не набрал номер, парализованный страхом, стыдом и полным непониманием того, что можно сказать в такой момент. Как прощаются навсегда?
Наступила ночь. Ночь перед явлением. Никто не мог уснуть. Судно было похоже на корабль призраков, где каждый в одиночку боролся со своими демонами. Алексей лежал в своей каюте, уставившись в потолок, где плясали блики от воды. Страх постепенно сменился странной, неестественной апатией, ощущением полной отрешенности, будто душа уже смирилась и сделала первый шаг за порог.
Тихий, почти нереальный стук в дверь прозвучал как выстрел в этой тишине. «Войдите», — выдавил он.
В проеме возникла Ами. Японка, специалист по глубоководной микрофауне, всегда тихая, собранная, непроницаемая, как фарфоровая кукла. Сейчас она стояла, прижимая к груди шелковый халатик с вышитым журавлем, и ее обычно бесстрастное лицо было растерянным и беззащитным. Она была не из тех, кто нарушает личные границы.
«Арекусей, – ее голос был почти шепотом, глухим от смущения. – Можно? Sorry...»
Он молча кивнул, не в силах найти слов. Она вошла, прикрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, будто ища опоры.
«Я не могу быть одна tonight. Совсем. И я подумала... может быть, ты тоже. Если это и вправду последняя ночь... я не хочу провести ее в одиночестве. Со своим страхом. Я хочу... чувствовать. Что я еще жива. Что мы живы.»
Она посмотрела на него прямо, не отводя глаз, и в ее темных, глубоких глазах он увидел не вожделение, а такую же щемящую, всепоглощающую тоску и жгучую потребность в человеческом тепле, в подтверждении своего существования через другого. Алексей молча смотрел на неё. Она была красивой — неброской, хрупкой, как будто стеклянной красотой, которую вот-вот может разнести в дребезги.
«Я тоже», – выдохнул он, и это были единственные правдивые слова за весь день.
Она сделала шаг вперед, и шелк халата соскользнул с ее плеч с тихим шорохом. Её тело было стройным, бледным и уязвимым в тусклом свете ночника. Её кожа светилась мягким жемчужным сиянием, а глаза — глубокими озерами, полными нежности и преданности. Обнаженная, она была воплощением утонченной красоты, естественной и свободной, словно стихия, пришедшая к своему единственному и любимому человеку, чтобы разделить самые сокровенные мгновения нежности и любви.