Чтение онлайн

Она была не права, — прошелестело в его сознании, и шепот был полон не злобы, а бесконечной, неизмеримой печали. — Она думала, что якорь — это то, что утягивает вниз, ко дну. Но она не понимала. Она не видела, что происходит на самом дне. Иногда только якорь, зацепленный за самое дно, за последний камень, не дает тебе окончательно сорваться и бесследно утонуть в бездне. Она хотела быть моим спасательным кругом. Но мне был нужен именно якорь. И она им стала. Ценой себя.

Память — не кино. В ней нет плавных склеек и закадрового голоса, объясняющего, что ты должен чувствовать. Она работает как старый проектор: резко выхватывает из темноты один яркий кадр, обжигает им сетчатку и с треском гаснет, оставляя после себя не запись, а лишь обожженный кончик нерва — ощущение. После того, как щелчок замка в квартире Кати отрезал меня от прошлого, наступила странная, выцветшая пустота. Не горечь, не ярость — просто вакуум, в котором плавали пылинки былого смысла. И вот я снова в ней, в этой пустоте между жизнями.

Сборы заняли всего один вечер плюс перед этим два месяца оформления визы в Японию, откуда начнет свой путь наша экспедиция. Вся моя жизнь, все амбиции и надежды уместились в один потертый дорожный рюкзак, купленный еще для похода в Карелию, и огромный, видавший виды чемодан на колесиках, приобретенный по скидке в «Спортмастере» с надписью «Adidas», где буква «i» давно отклеилась, оставив намертво прилипшую полоску скотча. Я складывал вещи с оцепенением ритуального служителя, готовя дары неведомому богу по имени Будущее. Два свитера («на случай, если в Тихом океане будет как в Мурино»), пять футболок, штаны, носки. Специальная влагостойкая бумага для записей (как будто я собирался делать пометки на глубине десяти километров, пока меня сплющивает давлением). Запасные батарейки для всего, чему они могли понадобиться. Я мысленно взвешивал каждый предмет: «А этот утюг пригодится на дне Марианской впадины?». Ответ, что удивительно, всегда был отрицательным. Но сам процесс давал иллюзию, что я хоть как-то контролирую свое падение в бездну.

Наутро я поехал к родителям. Их маленькая «хрущевка» в Купчине пахла так же, как и двадцать лет назад — сладковатым запахом яблочных пирогов, лекарствами от давления «Капотен» и тихой, неслышной грустью, въевшейся в обои. Мама, вся в слезах, пыталась незаметно вытереть их краем клетчатого фартука, в котором ходила всегда.

«Кушай, Лёшенька, дорогой, — причитала она, заставляя меня съесть третью порцию драников со сметаной. — Там, на краю света, тебя кормить некому будет! Одни суши из сырой рыбы!»

Отец, отставной майор-артиллерист, скупо похлопал меня по плечу, его рука была тяжелой и твердой, как булыжник.

«Смотри там, сынок, — сказал он, глядя куда-то мимо меня, на портрет молодого Гагарина, висевший в прихожей. — Не подкачай. Нашу фамилию помни. Покажи им, на что способны русские ученые».

«Россия — родина слонов, медведей и всего самого лучшего, — добавила мама, с трагическим видом всовывая мне в карман заговоренную булавку, пачку «РотФронт» и томик Лермонтова, на случай «тоски по родине». — Так что ты там, Лёшенька, всем этим самураям докажи, чей вклад в океанологию главный. Скажи, что Пушкин тоже был немножко океанологом».

Их гордость была такой же хрупкой и трогательной, как и их страх за меня. Их напутствия — «не подкачай», «надейся только на себя», «передай привет японцам от дяди Васи с завода» — смешивались в голове в один большой, теплый и очень грустный ком. Я обнял их, чувствуя под пальцами тонкие, старческие кости, и вышел на улицу, сжимая в кармане ключи от их квартиры — «на всякий случай, если что». Сердце сжалось: я понимал, что «всякий случай» уже наступил.

Прощание с друзьями с института состоялось в той же самой забегаловке у метро «Технологический институт», где мы когда-то отмечали защиту дипломов. Теперь они были менеджерами, айтишниками, один даже депутатом муниципального округа. Они шутили про «русского японского шпиона», хлопали по плечу, заказывали очередную порцию дешевого разливного пива «Василеостровское» и жареных куриных крылышек.

«Слышал, у них там суши из медуз делают! И едят палочками!» — орал Вадик, уже изрядно набравшийся.

«Ага, и саке из планктона! Лекс, гляди, не превратись там в осьминога! Девушки-то японки, говорят, как куклы!» — подхватил Сергей.

Их смех был добрым, искренним, но я уже не был его частью. Я сидел среди них, пил то же пиво, но чувствовал себя аквалангистом, наблюдающим через стекло маски за весельем на берегу. Я уже был другим. Человеком, который смотрит на них из-за стекла иллюминатора, которое вот-вот задраят. Я был призраком в своем же прошлом, и тост «За Лёху!», прозвучавший в третий раз, был тостом за моего двойника.

Такси в аэропорт. Еще одна машина, еще один салон, на этот раз пахнущий не «Хвоей», а дорогим синтетическим освежителем «Ледяная свежесть Альп». Я смотрел в окно. Петербург проплывал мимо, знакомый и абсолютно чужой. Серые дома, мокрые крыши, рекламные щиты, люди с озабоченными, уставшими лицами, бегущие по своим делам. Всё это оставалось здесь. Всё это больше не имело ко мне никакого отношения. Я вычеркивал себя из этого текста, как досадную опечатку, которую замазывают корректором. Было страшно и невыносимо легко.

Аэропорт «Пулково» встретил меня привычной суетой и громким, бесстрастным объявлением женского голоса: «Рейс SU-262 до Токио задерживается на неопределенный срок по техническим причинам». Через полчаса «неопределенный срок» превратился в конкретные и убийственные восемь часов.

Восемь часов. Целая вечность, подаренная мне судьбой для последнего, исчерпывающего испытания на прочность. Я нашел свободное кресло у огромной стеклянной стены, за которой маячил серый, подернутый изморосью силуэт нашего «Аэрофлота», и погрузился в ожидание, похожее на кому.

Чтобы не сойти с ума от скуки и накатывающей паники, я достал самоучитель японского. Тоненькую, смешную книжку в красной обложке с белым кругом посередине — стилизованный флаг Японии, — украшенную кривыми рисунками самураев и гейш. И тут началось самое сюрреалистичное и веселое действо. В японском языке, как я выяснил, нет слога на твердый звук [л]. Его заменяют на [р]. Эта невинная лингвистическая особенность превратила мои попытки говорить в чистый, непреднамеренный фарс.