Обрыв
Шрифт:
Она стала закрывать окно, и только затворила одну половину, как среди тишины грянул под горой выстрел.
Она вздрогнула, быстро опустилась на стул и опустила голову. Потом встала, глядя вокруг себя, меняясь в лице, шагнула к столу, где стояла свеча, и остановилась.
В глазах был испуг и тревога. Она несколько раз трогала лоб рукой и села было к столу, но в ту же минуту встала опять, быстро сдернула с плеч платок и бросила в угол за занавес, на постель, еще быстрее отворила шкаф, затворила опять, ища чего-то глазами по стульям, на диване – и, не найдя, что ей нужно, села на стул, по-видимому, в изнеможении.
Наконец глаза ее остановились на висевшей на спинке стула пуховой косынке, подаренной Титом Никонычем. Она бросилась к ней, стала торопливо надевать одной рукой на голову, другой в ту же минуту отворяла шкаф и доставала оттуда с вешалок, с лихорадочной дрожью, то то, то другое пальто.
Мельком взглянув на пальто, попавшееся ей в руку, она с досадой бросала его на пол и хватала другое, бросала опять попавшееся платье, другое, третье и искала чего-то, перебирая одно за другим все, что висело в шкафе, и в то же время стараясь рукой завязать косынку на голове.
Наконец бросилась к свечке, схватила ее и осветила шкаф. Там, с ожесточенным нетерпением, взяла она мантилью на белом пуху, еще другую, черную, шелковую, накинула первую на себя, а на нее шелковую, отбросив пуховую косынку прочь.
Не затворив шкафа, она перешагнула через кучу брошенного на пол платья, задула свечку и, скользнув из двери, не заперев ее, как мышь, неслышными шагами спустилась с лестницы.
Она прокралась к окраине двора, закрытой тенью, и вошла в темную аллею. Она не шагала, а неслась; едва мелькал темный ее силуэт, где нужно было перебежать светлое пространство, так что луна будто не успевала осветить ее.
Она, миновав аллею, умерила шаг и остановилась на минуту перевести дух у канавы, отделявшей сад от рощи. Потом перешла канаву, вошла в кусты, мимо своей любимой скамьи, и подошла к обрыву. Она подобрала обеими руками платье, чтоб спуститься…
Перед ней, как из земли, вырос Райский и стал между ею и обрывом. Она окаменела на месте.
– Куда, Вера? – спросил он.
Она молчала.
– Пойдем назад!
Он взял ее за руку. Она не дала руки и хотела миновать его.
– Вера, куда, зачем?
– Туда… в последний раз, свидание необходимо – проститься… – шептала она со стыдом и мольбой. – Пустите меня, брат… Я сейчас вернусь, а вы подождите меня… одну минуту… Посидите вот здесь, на скамье…
Он молча, крепко взял ее за руку и не выпускал.
– Пустите, мне больно! – шептала она, ломая его и свою руку.
Он не пускал. Между ними завязалась борьба.
– Вы не сладите со мной!.. – говорила она, сжимая зубы и с неестественной силой вырывая руку, наконец вырвала и метнулась было в сторону, мимо его.
Он удержал ее за талию, подвел к скамье, посадил и сел подле нее.
– Как это грубо, дико! – с тоской и злостью сказала она, отворачиваясь от него почти с отвращением.
– Не этой силой хотел бы я удержать тебя, Вера!
– От чего удержать? – спросила она почти грубо.
– Может быть – от гибели…
– Разве можно погубить меня, если я не хочу?
– Ты не хочешь, а гибнешь…
– А если я хочу гибнуть?
Он молчал.
– И никакой гибели нет, мне нужно видеться, чтоб… расстаться…
– Чтоб расстаться – не надо видеться…
– Надо – и я увижусь! часом или днем позже – все равно. Всю дворню, весь город зовите, хоть роту солдат, ничем не удержите!..
Она откинула черную мантилью с головы на плечи и судорожно передергивала ее.
Выстрел повторился. Она рванулась, но две сильные руки за плеча посадили ее на лавку. Она посмотрела на Райского с ног до головы и тряхнула головой от ярости.
– Какой же награды потребуете вы от меня за этот добродетельный подвиг? – шипела она.
Он молчал и исподлобья стерег ее движения. Она с злостью засмеялась.
– Пустите! – сказала она мягко, немного погодя.
Он покачал отрицательно головой.
– Брат! – заговорила она через минуту нежно, кладя ему руку на плечо, – если когда-нибудь вы горели, как на угольях, умирали сто раз в одну минуту от страха, от нетерпения… когда счастье просится в руки и ускользает… и ваша душа просится вслед за ним… Припомните такую минуту… когда у вас оставалась одна последняя надежда… искра… Вот это – моя минута! Она пройдет – и все пройдет с ней…
– И слава Богу, Вера! Опомнись, приди в себя немного, ты сама не пойдешь! Когда больные горячкой мучатся жаждой и просят льду – им не дают. Вчера, в трезвый час, ты сама предвидела это и указала мне простое и самое действительное средство – не пускать тебя – и я не пущу…
Она стала на колени подле него.
– Не заставьте меня проклинать вас всю жизнь потом! – умоляла она. – Может быть, там меня ждет сама судьба…
– Твоя судьба – вон там: я видел, где ты вчера искала ее, Вера. Ты веришь в провидение, другой судьбы нет…
Она вдруг смолкла и поникла головой.
– Да, – сказала она покорно, – да, вы правы, я верю… Но я там допрашивалась искры, чтоб осветить мой путь, – и не допросилась. Что мне делать? – я не знаю…
Она вздохнула и медленно встала с колен.
– Не ходи! – говорил он.
– Именем той судьбы, в которую верю, я искала счастья! Может быть, она и посылает меня теперь туда… может быть… я необходима там! – продолжала она, выпрямившись и сделав шаг к обрыву. – Что бы ни было, не держите меня долее, я решилась. Я чувствую, моя слабость миновала. Я владею собой, я опять сильна! Там решится не моя одна судьба, но и другого человека. На вас ляжет ответственность за эту пропасть, которую вы роете между ним и мною. Я не утешусь никогда, буду вас считать виновником несчастья всей моей жизни… и его жизни! Если вы теперь удержите меня, я буду думать, что мелкая страстишка, самолюбие без прав, зависть – помешали моему счастью и что вы лгали, когда проповедовали свободу…