Чтение онлайн

На этом же принципе строились и российские железные дороги, и российская лёгкая промышленность. «Фабричная лавка» — основа российского капитализма 19 века. Для меня здесь — прогресс аж на семь веков!

Кушать работникам надо каждый день. Цену на кормёжку я установлю сам: здесь не Киев с его семью торгами, а нормальные Новые Пердуны — свободного рынка нет. Инструмент у них свой, но ремонт, та же моя новомодная заточка… Да просто за баньку заплатить! А какой русский человек проживёт без бани?

Прогрессируем — куда они от меня денутся? В Кафу на невольничий рынок?

Нет, я не американский фермер и не российский фабрикант. Я — гуманист-оптимизатор! Работники у меня отработают месяца четыре. За вычетом светлых воскресений и первопрестольных праздников — сто дней. По ногате в день — 5 гривен. Сумму предполагаемых вычетов определяем в 3.5 гривны. Кто пришёл на заработки «чистенький», со всем своим и отработал хорошо, «без приключений» — получит горсть серебра. Я ж не дурак — мне с этими людьми жить. А пойдёт худая слава… Зачем мне это?

А вот «насильники» — на ком долг висит… или там, неудачники… Они у меня и зиму, и следующее лето трудиться будут. А там — в закупы, а там — в холопы…

Письку на привязи держать надо было! А не следовать не подумавши, общественно-социально-сексуальным тенденциям и настроениям.

Мда. Вот именно мне это и проповедовать…

Я размещал на «луговой тарелке» бригаду, прикидывал фронт работ и краем уха слушал как Хотен «гидит» новоприбывших:

— Это — «Мертвяков луг». Тута… сами понимаете — мертвяки. Тати да душегубы. По ночам неупокоенные бродят. А допрежь… такая чертовщина была! Стервятники в рост человека хаживали. Пешком. Во-от с такими клювами. Вот те крест! В два роста! Ведьма проживала. Вона-вона, в той стороне версты три. Боярич-то наш, не гляди, что мал, а ведьму побил. Как-как… Палкой своей. По этому по самому месту. Как ей между ног хряснул, так у ей хребет и хрустнул. Я же говорю: не смотри, что тощий — вдребезги с одного удара… А ещё тута в бочажках…

Мда. Хороший гид способен вдохновить произвольную группу туристов рассказом о любых достопримечательностях. За неимением оных — придумать.

И тут прибежал запыхавшийся посыльный:

— Тама… эта… сигнальщик сигналит!

И — молчит. В смысле — дышит.

— Ну и?

— Эта… она тама… Княжий караван! С низу идёт! Сто лодей! Тыща людей! С мечами! С попами! С хоругвями! Идут!

Как бы мне им — их мозги сперва вынести, а потом новые занести? Это сигнальщик такую хрень сигналит, или посыльный фантазирует? Обоих накажу. За распространение заведомо ложной информации: на караван из ста лодей должно быть, минимум, от двух тысяч народу. Чем больше караван — тем больше в нем лодки.

— Ну, идут и идут. Река — общая. Лишь бы не баловались.

Мальчишка аж захлебнулся от возмущения: такая новость! Князь! Настоящий! По Угре пришёл! В наш захолустье! Со свитою! Да у них же — всё не по нашему! Как одеты, как обуты… Интересно же! Завидно же! Редкость же! В здешних краях хоть какого князя увидеть — может, один раз во всю жизнь и посчастливиться! А Ванька-боярич сбегать-позырить — не хочет!

Работнички тоже рты пораскрывали — новизна ж какая! Князь же ж! Какой-то…

Аборигены… деревенщина-посельщина… После того, как мой племянник привёз своё фото в обнимку со шведским королём… Кстати, очень приличный человек. Но пиетета у меня нет — телевидение постаралось. Мы-то! В 21 веке-то! Всех венценосных особ в телеке видели и, даже, в их грязном белье — копались. Всем прогрессивным человечеством.

По-навтыкал, по-указал, распределил и обнадёжил. Что за всякую палку на лугу оставленную — взыщу со всех как за пропущенный день.

Наметил и запланировал. Где работникам стан ставить и когда им корма привезут. Хотену мозги промыл, Маре намекнул, чтобы не церемонилась с соседями. Но — без людоедства и прочих излишеств.

И пошёл себе тихонько домой, в свои Новые Пердуны, лелея стыдливую надежду, что эта напасть — транзитный князь — так и пройдёт. Мимо. Транзитом.

У меня на русских князей… аллергия. Уже — из личного опыта.

Ростика в первый день своего попаданства встретил — чуть без головы не остался.

В Смоленске Давид за мной гонялся — мало что головой дубовые стены не вынес.

С Гамзилой у Новгород-Северского повстречался — песен петь пришлось, чуть со страха не обделался.

Не, пусть и этот, не знаю кто, чисто транзитом…

Увы, вместо Грибоедова сработал Пушкин. Причём, в варианте «К Чаадаеву»:

Были у меня «надежды». На «юные забавы». А то вчера Трифена… «как утренний туман» — чуть колышется.

В усадьбе царили бардак и дурдом. Сигнальщик из-под крыши моих хором орал вниз визгливым мальчишеским фальцетом, сорванным в хрип. По двору метались ошалевшие люди и бабы. Ивашко, тоже сорвавший голос, просто бил кулаком тех, кто приставал к нескольким запряжённым в подводы лошадям с неприличными предложениями типа:

— Но! Пошла!

Свою философию он и раньше объяснял мне несколько раз:

— Человек… это ж такая гнида… это ж подобие божие — всё едино вывернется! А конь… он же даже сказать не может! Коней надо беречь!

По двору носило пух из порвавшейся перины, и визжали над своими отдавленными лапами набежавшие дворовые собаки.

Некоторое время я любовался этой иллюстрацией к вступлению в Москву Наполеоновых полчищ. Какие у меня в усадьбе персонажи! Какие типажи! Прям бери и рисуй. Но я, увы, не Глазунов, «Вечная Россия» — я так выстёбываться не умею. Мне бы попроще: узнать — по какому поводу дурдом?