Чтение онлайн

Головной офис «Натуральной пищи» находится на складе в Клеркенвелле; там просторно, чисто и современно, повсюду соковыжималки и кресла-подушки, общие туалеты, высокоскоростной Интернет и автоматы для игры в пинбол, а на стенах — гигантские полотна в стиле Уорхола с изображением коров, цыплят и лангустинов. Больше похожий на спальню подростка, чем на рабочее место, этот офис получил от архитекторов название «креативное пространство» (писалось оно непременно шрифтом «Гельветика» и с маленькой буквы). Но прежде чем Декстеру позволят войти в креативное пространство, он должен обучиться азам. Кэл очень настаивает на том, чтобы все его будущие менеджеры сначала научились выполнять грязную работу, поэтому Декстер и проходит месячную стажировку, работая помощником менеджера в новом филиале империи. Последние три недели он чистил соковыжималки, носил сеточку на голове и готовил сэндвичи, молол кофе, обслуживал посетителей, и всё это было не так уж плохо. В конце концов, в этом и есть суть бизнеса — в бизнесе главное люди.

Но когда его узнают, когда он видит на лице клиента мимолетную жалость к бывшей телезвезде, который теперь приносит им суп, Декстеру становится не по себе. Ужаснее всего отношение ровесников, тем, кому немного за тридцать. Они считают, что добиться славы, пусть и местечковой, а потом потерять ее, состариться и чуть-чуть располнеть — все равно что быть ходячим трупом. Они таращатся на Декстера из-за прилавка, как на заключенного с кандалами на ногах. «А в жизни вы ниже, чем на экране», — говорят они, и действительно, он и самому себе теперь кажется ниже. «Ничего, у меня все в порядке, — хочет ответить он, разливая индийский чечевичный суп. — У меня все хорошо. Я наконец обрел спокойствие. Мне нравится здесь, да и временно это. Я учусь новой профессии, чтобы прокормить свою семью. Хотите булочку? С отрубями или зерновую?»

Утренняя смена в кафе длится с 6.30 до 16.30, и, сдав кассу, он вливается в толпу отправившихся за покупками в субботу и садится в электричку до Ричмонда. Затем ему предстоит скучная двадцатиминутная прогулка по улице, застроенной викторианскими домами, которые намного, намного больше, чем кажутся снаружи, и вот он дома, в Царстве Коликов. Шагая по садовой тропинке (у него есть садовая тропинка — как это произошло?), он видит Георга и Леха, которые закрывают входную дверь, и, как полагается при разговоре с рабочими, даже если они поляки, заговаривает приятельским тоном с легким акцентом кокни:

— Cze's'c! Jak sie masz? [50]

— Добрый вечер, Декстер, — снисходительно отвечает Лех.

— Миссис Мэйхью, она есть дома? — С иностранцами всегда надо говорить неграмотно — правило такое.

— Да, дома.

— И как они сегодня? — шепотом говорит он.

— Немного… устали, кажется.

Декстер хмурится и притворно тяжело вздыхает:

— Так мне стоит волноваться?

— Пожалуй, немножко.

— Вот… — Декстер роется во внутреннем кармане и протягивает ребятам по медово-финиковому контрабандному батончику из «Натуральной пищи». — Стащил на работе. Только никому не говорите, да?

— О'кей, Декстер.

— Do widzenia! [51]

Он подходит к входной двери и достает ключ, зная почти наверняка, что кто-то из двух женщин в доме сейчас плачет, маленькая или большая. Иногда ему кажется, что они делают это по графику.

Жасмин Элизабет Виола Мэйхью ждет его в коридоре, неустойчиво сидя на целлофановой пленке, покрывающей свежеотциклеванные полы. У Жасмин овальное личико и мелкие, аккуратные и идеальные черты; она миниатюрная копия своей матери, и в который раз при виде дочери его охватывает чувство безграничной любви с примесью отчаянного ужаса.

— Здравствуй, Жас. Извини за опоздание. — Он подхватывает ее под животик и поднимает над головой. — Как прошел твой день, Жас?

Голос из гостиной:

— Прекрати ее так называть. Ее зовут Жасмин, а не Жас. — Сильви лежит на застеленном целлофаном диване и читает журнал. — Жас Мэйхью — это просто ужасно. Так зовут саксофонисток в лесбийских фанк-группах. Жас.

Он усаживает дочку на одну руку и встает в дверях:

— Ну, раз ты назвала ее Жасмин, все будут звать ее Жас.

— Я ее не называла, мы вместе выбрали имя. И я знаю, что ее так будут звать, но мне это не нравится.

— Хорошо, отныне я буду разговаривать с нашей дочерью совсем иначе.

— Мне бы этого хотелось.

Он встает у дивана, картинно смотрит на часы и думает: «Новый мировой рекорд! Я вошел в дом сорок пять секунд назад и уже чем-то ей не угодил!» В этих словах его настолько идеально сочетаются жалость к себе и враждебность к Сильви, что он уже хочет произнести их вслух, но тут она садится, хмурится, обхватывает себя за колени и плачет.

— Прости, милый. У меня был ужасный день.

— Ну что такое?

— Она совсем не хочет спать. Весь день не спала, ни минуты с пяти утра.

Декстер упирает кулак в бок и говорит:

— Надо было перевести ее на кофе без кофеина, как я тебе говорил… — Он не большой спец в подобном юморе, и Сильви не улыбается.

— Она целый день плачет и хнычет, на улице так жарко, а в доме так скучно, Георг и Лех весь день молотят кувалдами, а я… я даже не знаю, я просто устала от всего этого. — Декстер садится рядом с Сильви, обнимает ее и целует в лоб. — Мне кажется, если я еще хоть раз пойду в этот дурацкий парк, то просто закричу!

— Недолго осталось.

— Я хожу и хожу вокруг озера, потом иду к качелям, затем снова хожу вокруг озера. Знаешь, какая самая большая радость случилась со мной сегодня? Я думала, что у меня кончились подгузники и придется ехать за ними в «Уэйтроуз», а потом взяла и нашла их! Я нашла четыре подгузника, и это было такое счастье!

— Не расстраивайся, тебе через месяц на работу.

— Слава богу. — Она кладет голову ему на плечо и вздыхает. — Может, не ходить никуда сегодня?

— Нет, иди обязательно! Ты несколько недель ждала этого вечера!

— Что-то у меня нет настроения. Девичник. Я слишком стара для девичников.

— Ерунда.

— И я буду беспокоиться…

— Беспокоиться обо мне?

— О том, что ты один.

— Мне тридцать пять лет, Сильви, и я уже раньше оставался дома один! К тому же я буду не один, Жас за мной присмотрит. У нас все будет хорошо, правда, Жас?.. Мин. Жасмин.

— Ты уверен?

— Абсолютно. — Она мне не доверяет, думает он. Думает, я напьюсь. Но этого не случится. Нет, этого не будет.