Чтение онлайн

Теодор: Зачем стерилизовавшего?

Зельда: Чтобы он случайно с какой-нибудь подгулявшей нимфолабкой или неразборчивой госпожой не дал ненужного потомства. Аборт у нас в деревне вещь невозможная. Что потом делать с таким ребеночком. Наши олимпийцы, как я уже говорила, существа открытые всем видам любви, посмотрите хоть на того же сэра Зепитера, он разве, что дерево не соблазнял. А возлюбленные лошади, быки, дельфины… да вы видели эти скульптуры у госпожи Афронеры. А потомство олимпийца священно, ему надо применение искать. Даже такому уроду как Марес.

Теодор: Но зачем было убивать Альфа?

Зельда: Голова его отрублена, но поверьте, он не мертв. Сейчас его несчастный мозг плавает в одном из автоклавов госпожи Мнемозины в соответствующем растворе, и прекрасно, я думаю, слышит, что мы тут говорим.

Теодор: Слышит, что мы говорим?

Зельда: Помните, я вам рассказывала о мозге госпордина Кротурна, гениального батюшки самого сэра Зепитера. Так вот, ища способ сохранить для науки мозг этого людоеда, сделали попутно несколько открытий. Теперь любой мозг, даже такой посредственный как у Альфонсо, может сопокойно жить в информационно-питательном растворе, в полной темноте, немоте, без телесных ощущений, — даже скрежет зубовный ему сейчас недоступен — пока ему не решат подобрать какое-то новое обличье. Если решат.

Теодор: Н-да.

Зельда: На вашем лице мессир комиссар я читаю следы огромного потрясения. Вы спокойно смотрели на искусственных петухов госпожи Диамиды, на ее массажных беспозвоночных гадов, а тут… Наконец-то вас что-то впечатлило.

Теодор: А вот эта способность слышать всех, я имею в виду вашего мужа, это врожденое?

Зельды: Он здешний Цербер, начальник охраны, он так устроен, что может подслушать любой разговор происходящий в деревне. У него это способность мозга. В случае нужны, он даже может расшифровать лепет лебедя в которого обращается иногда Зепитер. Что касается меня, я проверяла, он настороже все двадцать четыре часа в сутки. Я даже могу передать ему сейчас привет. Привет, Альф. Не сердись, но у меня не было другого выхода. Вы, Теодор, тоже можете его поприветствовать.

Теодор: Нет, благодарю. Но — Цербер, насколько я помню, зверь, да еще с головами, а тут такой красавец, и так, судя по всему, в вас влюблен.

Зельда. Головы, это как вы давно уже должны были догадаться, условность. Способность быть абсолютно убийственым в воде, на земле и воздухе, вот головы Альфа. Его церберство, так сказать, направлено на все, что вторгается в жизнь Деревни в нарушение регламента. Если бы он увидел, нечто угрожающее мне, сэру Зепитеру, любой госпоже, вам, он бы себя показал. Его реакции мгновенны, десяток суперподготовленных головорезов не продержались бы против него и двух секунд.

Теодор: Тогда, все понятно, и совсем ничего непонятно.

Зельда? Что именно непонятно?

Теодор: Почему никто не отдал приказ.

Зельда: Какой приказ?

Теодор: Приказ уничтожить меня. Да, умные люди ТАМ мне рассказывали, что здешние жители не бойцы, но могут подгадить по-мелкому. Например, змеюку подпустить…

Зельда: Поэтому вы убили того несчастного полоза, которого нашел Зизу?

Теодор: На всякий случай. Но про такого Цербера никто не знал, даже главные наши умы не догадывались.

Зельда: А вы говорите, что Деревня беззащитна.

Теодор: Но вы не отвечаете на главный вопрос, почему не был отдал приказ о моем уничтожении, хотя с первых шагов было ясно, кто я и зачем явился.

Зельда: Я отвечу, но сначала вы.

Теодор: Почему?

Зельда: Скажем, потому что я дама.

Теодор: А-а, ну, если хотите…

Майки были жеваные и пахли псиной. Красного цвета. На спине белой, шелушащейся краской были намалеваны номера. Фурцеву досталась 9-ка. Трусы широченные, тоже несвежие, условно-белого цвета. Обувку пришлось выбирать из большой горы черных парусиновых тапочек на резиновой, рифленой подошве. Для левой ноги капитан подобрал себе тапочек сразу, а правый еще долго прятался от него. Уже все экипировались, у кучи остались только капитан и Твердило. Ляпунов стоял в сторонке в надвинутой на глаза черной фуражке, топал в землю большими черными подошвами и хлопал поочередно одна в другую, кожаными перчатками.

Наконец Фурцев нашел что-то более менее подходящее, натянул.

Офицер, увидев, что капитан команды готов, велел строиться, не обращая внимания на неловко суетящегося географа — тот так и остался босиком.

— Будь проще. — Шепнул Твердиле Мышкин, единственный, кто нашел себе не только ненадеванную форму, но даже новенькие бутсы.

Двинулись колонной по одному. Фурцев шел первым, поэтому колонна шла медленно. С невидимого пока стадиона, через край трибуны выплескивалась бодрая, маршево-спортивная музычка. Асфальтовая, потрескавшаяся дорожка, подстриженные кусты и вот он вход на стадион.

Музыка стала громче. Увиделись впереди какие-то лениво плещущие, незнакомой раскраски флаги. Постепенно открывалась лицевая сторона единственной трибуны, за которой состоялся "расстрел", и на ней обнаруживались сидящие группками фрицы. Увидев красно-белых спортсменов, они засвистели, и дурашливо зааплодировали.

Фурцев споткнулся о низкий бордюр у края беговой дорожки окружавшей поле, и сделал два огромных шага вперед, отчего со стороны могло показаться, что он так и рвется в бой. В нос ударил запах свежескошеной травы.

Офицер, вышагивавший рядом, решительно направлялся к центру поля, где разведенным в ведре мелом был обозначен неровный круг. Поле было не в идеальном состоянии, встречались песчаные проплешины, кочки, но нельзя было не признать — аккуратные немцы сделали все возможное в боевых условиях. Все коровьи лепешки были убраны.

Музыка вдруг переменилась. В ней стало меньше спортивного, нор больше военизированного. Краем глаза Фурцев увидел, как слева, от трибуны бежит, также к центральному кругу, колонна спортсменов в бело-черной форме.

Команды встали друг против друга. Невольно в такой ситуации рассмотришь противника. Конечно, сытые, конечно, одеты с иголочки. Одеколоном разит за четыре шага. Смотрят уверенно, и немного презрительно.

Откуда-то, Фурцев не заметил откуда, появилась бригада судей. Все трое в полосатых майках и белых брюках. У главного рефери помимо свистка в зубах были еще и огромные черные очки. Вправой руке он держал отлично зашнурованный мяч. Шрам у мяча был на том же месте, что и глобуса на столе директора школы.