Чтение онлайн

Но эта сила ничем не напоминала того Бога, о котором говорил нам наш сельский священник, Бога Отца адского пламени, вечного проклятия, заповедей и чистилища. Эта сила нисколько не заботилась о предписаниях и правилах, о мелочных обязанностях священнослужителей, о способе поклонения ей и о том, поклоняются ли ей вообще или нет. Она просто была. Она была самой жизнью. Радостной, хаотичной, всеобъемлющей. Она была чистым восторгом.

Я оказалась в пространстве без границ и без времени. А потом, словно очнувшись, увидела себя в оливковой роще на коленях перед статуей Благословенной Девы – но она была жива, она была живой женщиной, живым воплощением непередаваемой радости, которую я только что испытала. Сначала ее улыбающееся лицо было лицом моей любимой бабушки, а потом она стала мной – мной взрослой, смеющейся, протягивающей ласковые руки мне, ребенку, стоящему на коленях. А потом, когда я уйду, она будет моей дочерью, а потом дочерью моей дочери, и поколения будут сменять друг друга, а она будет оставаться такой же сияющей и юной…

Я снова потеряла сознание, а когда очнулась, то увидела лишь крытую соломой крышу нашего домика, открытое окно, а за ним – утреннее солнце на ярко-голубом небе. Свет ослепил меня, и я прикрыла глаза ладонью.

– Ты проснулась, моя Сибилла? Присядь-ка, дитятко, – сказала моя бабушка Нони. Она стояла рядом со мной с чашкой в руках. Волосы у нее все еще были цвета воронова крыла – крыла упитанного, гладкого ворона. Как и я, она была невысокого роста, стройная, но сильная, как пружинка. Как всегда, на ней было черное вдовье платье и плат. Я считала ее самой мудрой женщиной на земле, ибо она умела вправлять кости и протыкать нарывы, умела по недельной моче определять, беременна ли женщина, умела приготовлять мази и компрессы для ран и ссадин и травяные отвары для лечения лихорадки и кашля. Иногда она даже ворожила, но просила меня никогда никому об этом не рассказывать, ибо простое упоминание о ворожбе сведет на нет все ее действие.

Я провела рукой по лицу и ощутила запах гари.

– Люди, – прошептала я и заплакала. – Люди умерли. Их сожгли.

– Тс-с-с, моя маленькая, – промолвила бабушка и вытащила из моих волос застрявшую соломинку. – Их страдания уже позади. Присядь, Сибилла.

Я поняла, что нахожусь в нашем доме, что отец уже ушел в поле, а мать – на реку, набрать воды и постирать белье. И вспомнила все, что произошло накануне на городской площади. Я поняла, что бабушка думает, будто я говорю об этих несчастных.

Не успела я что-либо сказать, как Нони поднесла чашку к моим губам. Я знала, что она дает мне один из самых горьких отваров, но безропотно открыла рот – ведь я уже столько раз проигрывала эту битву и понимала, что сопротивление бесполезно, – и выпила все до дна, морщась от горечи ивовой коры, которую бабушка обожала использовать для лечения любого недуга. Тем не менее я проглотила все до последней капли. Нони поставила чашку на место, села рядом со мной на солому и положила руку мне на лоб. Почувствовав ее прикосновение, я с облегчением закрыла глаза.

Одно из самых ярких воспоминаний моего детства – это руки бабушки. Они были не мягкими, как у моей матушки, а обветренными, костлявыми, мозолистыми. Но при этом всегда были теплыми, и если я сидела спокойно, то чувствовала особое покалывающее тепло, исходившее от рук Нони. Не раз, особенно по ночам, я смотрела на ее руки – которыми она касалась матушки, когда у той была лихорадка, или меня, когда у меня случался жар, – и я видела, как они светятся внутренним золотым светом, а в воздухе вокруг них дрожит какое-то еле заметное сверкание, блестящая золотая пыль.

Меня это нисколько не удивляло. Я думала, что все так умеют, что у всех бабушек такое же целительное, золотое прикосновение.

Но в то утро я вдруг почувствовала, что Нони убрала руку, и услышала ее вздох. Открыв глаза, я увидела, что она все еще сидит рядом и выражение ее лица – самое мрачное.

– Вчера ты потеряла сознание, – сказала она, – там, на площади, где были костры. Ты упала с телеги и ударилась головой. И все это время ты то спала, то бредила. И в бреду много чего говорила. Ты помнишь, что тебе снилось?

– Мне это не снилось, Нони. Я это видела. Это было на самом деле.

Она кивнула, а потом, оглянувшись для того, чтобы удостовериться, что мы одни, тихо ответила:

– Это был особый способ видения. Иногда его называют внутренним зрением. Это дар от бона дэа, которым владеют немногие. Но моя мать владела им, а до нее – ее мать. И ты тоже владеешь этим даром. Тебе приходилось еще что-либо видеть таким способом?

– Да, – пробормотала я.

Упоминание святой матери заставило меня вспомнить радостную, смеющуюся силу, которая вселилась в статую Мадонны в моем видении.

– Иногда я вижу золотой свет, идущий от твоих рук, когда ты лечишь больных.

– Прикосновение – это мой дар. – Она улыбнулась.

– Ночью я видела сожженных людей – сожженных не там, на площади, а в моем сне.

Улыбка мгновенно сбежала с ее лица.

– Почему их сожгли, дитя?

– Не знаю. Какие-то плохие люди убили их. – И неожиданно для самой себя я добавила: – Они очень плохие люди, Нони. Они хотят, чтобы было больше костров. Они хотят сделать так, что никто больше не будет чувствовать себя в безопасности.

Она помолчала, а потом отвела взгляд и печально вздохнула. Наконец сказала:

– Сибилла, люди боятся того, чего не понимают. Очень немногие наделены зрением или целительным прикосновением, и поэтому остальные боятся нас лишь потому, что мы – другие.

– Как евреев, – произнесла я вслух.

Мне доводилось видеть евреев, купцов и ростовщиков, в смешных рогатых шапках, с желтыми войлочными нашивками на груди. От других детей я слышала, что евреи воруют христианских младенцев, распинают их на крестах и пьют их кровь и что если они не будут пить христианскую кровь, они вернутся в свое естественное обличье, превратятся в чертей с копытами и рогами. Но эти истории казались мне глупыми. У евреев, как и у нас, были дети, и они ничуть не меньше заботились о них, чем мы, и я ни разу не видела, чтобы хоть у одного из них были рога или копыта. Кроме того, когда однажды я поделилась одной из таких историй с мамой, она на меня прикрикнула, а Нони громко рассмеялась: мол, не слышала ничего нелепее.

– Да, – ответила Нони. – Как евреев. Или как прокаженных. Ты, конечно, этого не помнишь, но несколько лет назад в провинции Лангедок разразилась эпидемия. И вот тогда прокаженных обвинили в том, что они отравили колодцы. Скольких прокаженных сожгли тогда! Но этого им было мало. Они заявили, что прокаженные были в заговоре с евреями, и после этого стали охотиться на евреев и убивать их.

Я села и обвила руками колени.

– Может, те люди, которых я видела, были евреями? А может, обладателями тайного зрения?