Огоньки
Шрифт:
– Да,– весело посочувствовал Виктор.– А вы займитесь аутотренингом. Внушайте себе запах, вкус. А?
– Сволочь! – взорвался сиплый.– Над людьми измываться! Сволочь гадская!
– Хи-хи-хи! – вдруг раздался из гроба ехидный старушечий голосок.– Хи-хи!
– Вот, берите пример,– невозмутимо сказал Виктор.– Люблю жизнерадостных людей. Здрасьте, бабушка.
– Хи-хи-хи! – ответил гроб.
– Она смеется! – воскликнул профессор.– Замечательно! А как погода там?
– Хи-хи! – не унималась старушка.
Ехидным хихиканьем она отвечала на все вопросы, и в конце концов Виктор решил:
– Сбрендила бабка. Или там, или уже здесь. Скорее, там.
Тем разговор и кончился. А старушка продолжала хихикать и хихикала уже пятый день. Кроме того, заслышав кошачьи страданья Жана, она начинала перекличку с ним и вопила куда громче и куда противней. Вопли не давали Брыкину уснуть. И может быть, оттого, что даром лежать было скучно, он все представлял себе зимний вечер, исчерченный тенями снег в огороде и мальчика, который плакал от маминой песни.
А как-то появился трамвай. Самый обыкновенный – выкатился из темноты, желтый, теплый, повис. В окнах люди, потом в дверях люди. Ноги по ступенькам.
«Надо же…– подумал Брыкин неохотно.– Лучше бы дочка представилась».
– Слышь, гляди-ка, Вить,– позвал он.– Трамвай, гляди.
Но Виктор не услышал. А люди сидели в желтом тепле, ехали – домой, в гости. Еще живые. «Они ездят, а я уже все. И лежу тут. Жил-жил – и все,– снова думал Брыкин, глядя на окна с тоской. И оттуда тоже смотрели. Один носатый, в очках, пялился прямо в него.– А может, меня видит? Или это когда помрешь только, все видишь? Поехал куда-то. На трамвае…»
Ничего Брыкину не надо было, ничегошеньки – только забраться вот по ступенькам, приткнуться бы где там. Хоть на час. Или меньше даже, минут на десять всего. Самую малость. Пустили бы только.
Брыкин и забыл про все. Всхлипнул, рванулся – но оттолкнул кто-то, а трамвай вдруг загудел и поплыл, поплыл куда-то вверх, поплыл. И лишь два огонька в темноте…
Вопли сумасшедшей старухи взбудоражили и без того неспокойное население кладбища. Сиплый – звали его Павел Павлович – при жизни он был завлитом в местном театре – откликался на каждую кошачью руладу лавиной такого сложного мата, что кот и старуха замолкали. Но ненадолго. Не спалось и соседям Брыкина.
– Виктор, вы знаете, с чем никогда не сможет смириться женщина? – шептала Вера Эдуардовна.
– Ты уже спрашивала, детка,– сдержанно напоминал профессор.
– Нет, Жан, я не о том! Я с бескультурьем смириться не могу! Подумай, если за нами наблюдают, а у нас здесь возмутительная ругань. Может нам, например, стихи разучивать? Вот: «Ну, целуй меня, целуй, хоть до крови, хоть до боли!..» Слышите, Виктор?
– Я уже думал об этом, детка, и… кажется, нашел. Надо, правда, еще кое-что взвесить…
– Грядет культурная революция,– усмехнулся Виктор.– Вы, случаем, не маоист, профессор?
– Здесь не над чем смеяться, Виктор Андреевич,– недовольно буркнул Жан.– Вы как культурный человек обязаны выполнить свой долг перед обществом.
– Готов! – хохотнул Виктор.– Предлагаю репрессировать атеиста! За явный саботаж!
– О, глянь, нахрюкался дядя! И рогом в землю! А? – засмеялся еще кто-то.
– Вы неисправимы, Виктор,– вздохнула профессорша.– И бесчувственны.
– Мяу! – плакала где-то кошачья душа.
– Мяу! Мяа-ау! – орала сумасшедшая старуха.– Клава Иванна я!
– А я вот думаю…– сказал вдруг Брыкин.– Вот как это понять: вот родился я, ну, там, жил, работал. А зачем, выходит? Для какой надобности?
– Ну, на этот вопрос трудно ответить однозначно, друг мой,– изготовился профессор, который и при жизни любил поговорить с народом.– А вы сами, интересно, как считаете?
– То-то и оно, что никак,– сказал Брыкнн.– Mнe получается, чтоб зачем-нибудь.
– Ну-у, друг мой,– укорил профессор.– Это явное заблуждение. Ну, вот вы сами говорите, что работали, так?
– Ну.
– А ведь своей работой вы приносили пользу. Вы ведь сантехником были?
– Ну.
– Вот. Вы ежедневно приносили пользу. Видимую, ощутимую, так?
– Так. В воскресенье не приносил,– уточнил Брыкин.
– Понятно. Так вот цель жизни человеческой, каждого человека в отдельности и общества в целости в том и состоит, чтобы приносить пользу людям. Вы – нам, мы – вам. И потому каждый человек нам дорог. И потому мы любим каждого человека. Согласны?
– Ну. И что?
– Как что?
– Ну и лежу я тут, хоть и приносил,– пояснил Брыкин.
– Вот несчастье-то еще… Жена, поди, прокляла все на свете. И дети ведь, наверно, есть. Вот стыдоба… Ле-жит, голубчик…– протянул женский голос.
– Ах, вот в чем дело! – обрадовался профессор.– Вот оно что! Значит, вознаграждения ждете? Рая? Нет, мой друг, загробного вознаграждения не будет. Но разве вы не вознаграждены? Разве вы не счастливы сознанием того, что приносили пользу! А все эти рай и ады – сказки, как видите.
– Так зачем тогда пользу приносить? – спросил Брыкин.
Виктор неприлично заржал.
– Нет, у вас типично потребительская логика! – вскликнул профессор.– Чистейшей воды прагматизм!
– Мя-ау!-завопила старуха.– Мя-ау!
Брыкин повернуться хотел, прижать кота.
– Господи! Не кричите вы, ради бога!– охнула Вера Эдуардовна.
– А вы знаете, что именно труд, полезный труд сделал из обезьяны человека? – горячился профессор.– Полезный труд!
– Знаю,– ответил Брыкин.